Читать онлайн «Тактика победы». Страница 129

В переговорах турецкие министры выказали себя гораздо политичнее наших: Галиб-эфенди и князь Мурузи были куда более дипломаты, чем Италинский и Сабанеев.

Они до такой степени взяли над нами верх, что мы имели вид побежденных и просящих у них мира, а не победителей, диктующих им его.

Мы были весьма удивлены, узнав в марте месяце о приезде в Бухарест секретаря Шведского посольства в Петербурге г-на Химмеля и услышав, что Швеция соединилась с нами и с Англией, несмотря на наше поведение и провинности относительно нее и потери половины ее территорий в 1808 г., и что г-н Химмель ехал в Константинополь, чтобы согласно с английским министром заставить турок заключить с нами мир.

Генерал Кутузов назначил сопровождать его в Константинополь полковника нашего Главного штаба князя Рошешуарта. Это был человек умный и очень образованный[151].

Наш генерал поручил ему делать по возможности больше заметок политических и военных во время его путешествия.

Он отлично исполнил приказания Кутузова и привез нам свои записки, весьма любопытные и пространные, которые я присоединил к этому тому в юридических статьях, я помещу там и другие относительно Трансильвании[152].

Если бы, как я уже заметил, не постоянное счастье России, а также и Кутузову, торжествовавшему во всех обстоятельствах, а тем более в ошибках, поминутно увеличивавшихся и в такое время, когда каждая из них могла повлечь за собой погибель империи, мир никогда бы не был заключен.

Но турецкие министры, несмотря на их старания, несмотря на данный им столь неполитичный приказ снова начать неприязненные действия, исполненный еще более неполитично Кутузовым, турки, говорю я, не только не закрыли конгресса, но даже не увеличивали своих требований. С каждым днем они все более держались своих условий, но мало-помалу они уступали границу Прута.

Было опасно терять время как для войны, так и для политики. Наполеон потерял очень много самого дорогого времени, отправив слишком поздно Андреосси в Константинополь, и этот посредник потерял еще более дорогое время, путешествуя как черепаха.

В апреле месяце гроза, которая должна была разразиться над Россией, гремела уже. Не было сомнений в неприязненных отношениях к нам Наполеона, а желанный мир все еще не был заключен.

Мы узнали, что Кутузов был замещен адмиралом Чичаговым. Выбор этот нас озадачил: тогда мало кто из нас знал его; когда же мы познакомились с ним, изумление наше было очень велико.

Кутузов был в отчаянии предоставить Чичагову заключать мир, что мог бы совершить он сам гораздо раньше. Он понял свои ошибки, раскаивался в них и находился в ужаснейшей ажитации. Но счастье и тут помогло ему. Император вспомнил (хотя довольно поздно) о моем разговоре с великим визирем и согласился на Пруте, собственноручно известив об этом секретным образом Кутузова.

Тогда Кутузов не дал ни минуты покоя посредникам и, к нашему большому удивлению и радости, мир был заключен Кутузовым в конце апреля, тремя днями раньше приезда Чичагова, который мог бы иметь честь сделать то же, если бы приехал скорее. Повторяю, что этот мир был и будет для меня загадкой.

Несколько дней спустя, после приезда Чичагова, Кутузов покинул нас и возвратился в Россию. Новый наш главнокомандующий заставил нас пожалеть о нем.

Адмирал вскоре после своего приезда заслужил ненависть своей армии и сделался посмешищем ее. Чичагову было тогда 45 лет, он был неглуп, если умом можно назвать болтливость и говорливость, к которым прибавим очень поверхностное образование.

Он был весьма легкомыслен, голова его ежеминутно изобретала новые проекты, и проекты эти, обыкновенно вздорные и неприменимые, надо было приводить в исполнение сию же минуту. Он не переносил ни доводов, ни задержек в исполнении своих капризов. Этим он походил на императора Павла.

Он не имел ни одной правильной идеи. Крутость его характера и чрезмерное самолюбие не позволяли ему ни слушать, ни принимать советов. Он преследовал с необыкновенным упрямством то, что задумал в сумасбродстве своего экстравагантного воображения.

Он и людей судил не лучше, чем факты, и всегда относился к первым с предубеждением. В течение 3-х лет он был морским министром в России, и при нем наш флот пришел в упадок. Он не имел ни малейшего понятия о сухопутной службе, и его невежество в наших организациях и маневрах делало его смешным.

Характер Чичагова вполне гармонировал его уму. Он был суров и самостоятелен, неблагодарен и груб; обладал всеми душевными пороками и был ужасно сумасброден.

То вдруг он делался до фанатизма обожателем англичан, то до смешного привязывался к французам. Единственно его постоянным чувством были ненависть и презрение к родной нации.

Этого презрения он никогда не перестал выказывать, даже тогда, когда жестокие обстоятельства, в которых находилась Россия, открыли характер ее жителей и солдат и обещали им уважение и восхищение всей вселенной.

При всем этом он имел одно драгоценное качество – он был честен и неинтересант, он придерживался этой добродетели в излишестве для себя и для других и заставлял многих думать, что он сам носил в себе пороки века и нации.

Трудно понять, что заставило императора доверить армию этому адмиралу, особенно в таких критических обстоятельствах. Еще будь он наделен природой всеми талантами и гением, необходимыми для командования сухопутными войсками, но адмирал никогда не мог приобрести предварительных знаний и особенно необходимой опытности для этой службы.

Полагали, что наша армия назначена прежде действовать в Далмации вместе с английским флотом, и выбрали адмирала, чтобы командовать обеими армиями. Но Чичагов был таким же дурным моряком, каким и сухопутным генералом, и если проектированная экспедиция имела бы подобного начальника, мы не могли бы ничего другого услышать, как только самые печальные известия[153].

После своего приезда адмирал Чичагов нам открыл план кампании, который он хотел привести в исполнение и от которого он был, по-видимому, в восторге. Ни одному человеку в голову не мог прийти подобный сумасбродный проект злополучного плана кампании и вообще такой гибельной идеи. Я не мог узнать, кто был автор этого плана. Говорили, что эта честь принадлежит англичанам.

Но для меня непостижимо, как мог подобный проект быть принятым таким умным и образованным человеком, каким был император Александр, а тем более таким знаменитым военным, как Барклай-де-Толли, бывший тогда военным министром.

Нам было приказано перейти Сербию, Боснию и идти к устьям Котаро, которую надо было взять; затем нам велено было соединиться с английским флотом и напасть на французские завоевания в Италии, чтобы отвлечь внимание Наполеона и заставить его прислать туда часть его войск. Ничего не было приготовлено для этой экспедиции; надо было идти наудачу, просить провианта у сербов, которые не могли снабдить 50 000 человек, или брать его у босняков, которые не давали нам его и могли нас задержать в своих ущельях и горах, где бы мы себя чувствовали заключенными.