Читать онлайн «Франклин Рузвельт». Страница 181

Это, безусловно, было сильным преувеличением значения Ялтинской конференции, но такие суперлативы были необходимы Рузвельту и для того, чтобы конгресс одобрил ее решения, и для самоубеждения в правильности сделанного в Крыму. Сложность состояла в том, что по соображениям секретности президент не мог ни слова сказать конгрессменам о достигнутом соглашении по поводу вступления СССР в войну против Японии.

(Рузвельт не разгласил и еще один «ялтинский секрет», полагая, что и депутаты, и население будут недовольны его согласием на то, что СССР будет обладать в ООН тремя голосами, тогда как США — только одним. Только 23 марта, принимая американскую делегацию, готовившуюся к участию в учредительной конференции ООН, он признался в этом и попросил учитывать и разъяснять другим, что Украина и Белоруссия понесли особенно тяжелые потери во время войны.)

Немало внимания было уделено германскому вопросу. Президент подчеркнул, что безоговорочная капитуляция не означает ни разорения, ни порабощения немецкого народа; ликвидации подлежали лишь нацистская партия, германский Генеральный штаб и другие воинские формирования, которые «слишком часто сотрясали мир на Земле».

Обратившись к сравнительно недавней истории, Рузвельт вспомнил итоги Первой мировой войны: «Двадцать пять лет назад сражавшиеся на фронте американцы ожидали от государственных деятелей завершения работы по строительству мира, за который они воевали и страдали. Тогда мы не оправдали их надежд… Мы не имеем права вновь обмануть их надежды и ждать, что мир образуется сам собой… Мы предлагаем заменить всё это (недееспособную Лигу Наций межвоенного периода. — Г. Ч.) универсальной организацией, в которой будут иметь возможность объединиться все миролюбивые страны»{735}.

Судя не только по высказываниям самого Рузвельта, но и по мнению его родных и близких, помощников и государственных деятелей, он вполне искренне считал соглашения, достигнутые в Крыму, серьезной базой для скорейшего победоносного завершения войны и основой послевоенного мироустройства. Конечно, у президента были сомнения в прочности этого порядка, но он не раз в связи с соглашениями в Ялте повторял латинскую поговорку: Feci quod potui, faciant meiiora potentes («Я сделал всё, что мог; пусть другие сделают лучше»).

Между тем война в Европе шла к завершению, несмотря на продолжавшееся ожесточенное сопротивление германских войск.

В январе 1945 года с санкции президента США и премьер-министра Великобритании начались массированные круглосуточные ковровые бомбардировки Берлина. Погибло до пятидесяти тысяч человек, были разрушены многочисленные памятники культуры. Город превратился в руины. 13—15 февраля американские и английские самолеты осуществили ряд налетов на Дрезден, стремясь причинить городу наибольшие разрушения. Около четверти промышленных предприятий и почти половина остальных зданий, в том числе жилые дома были уничтожены или серьезно повреждены, парализовано движение городского транспорта, погибли, по разным оценкам, от 25 до 200—250 тысяч человек.

Вопрос о том, были ли бомбардировки Берлина, Дрездена и других немецких городов вызваны военной необходимостью, до сих пор вызывает споры. В любом случае они имели политическую цель — продемонстрировать военную мощь для устрашения Германии и принуждения ее к скорейшей капитуляции.

Аналогичные действия союзники предпринимали и против Японии. В начале января союзная авиация, опять-таки по согласованию с президентом и премьер-министром, начала массированные налеты на города Японии. Бомбежка Токио 9 марта стоила жизни восьмидесяти тысячам человек. В течение последних семи месяцев кампании упор был сделан на использование зажигательных бомб, что привело к значительным разрушениям шестидесяти семи японских городов, гибели около полумиллиона человек и сделало около пяти миллионов бездомными.

Всего за последние девять месяцев войны погибли около девятисот тысяч японцев, подавляющее большинство которых составляли женщины, дети, старики. Такова была тяжелейшая цена, которую Япония еще до применения американцами атомных бомб заплатила за развязанную ею агрессию. Рузвельт убеждал, что таким образом достигалась деморализация населения и правивших кругов, ускорялись сроки капитуляции Японии, а следовательно, сокращалось общее число жертв, причем не только со стороны США и Великобритании, но и самой Японии. Так ли было на самом деле? Не пытаясь ответить на этот вопрос, влекущий за собой серьезные этические дискуссии, я предпочитаю оставить его для дальнейшего обсуждения специалистами, хотя считаю, что моральные категории столь же относительны, как и все оценочные суждения, существующие в этом мире.

Тяжелые потери американских и британских военно-морских и десантных сил по мере приближения военных действий к Японским островам крайне тревожили Рузвельта. Он вновь и вновь встречался с военным министром Стимсоном, который заверял, что учеными и инженерами прилагается максимум усилий для скорейшего создания атомного оружия. По расчетам специалистов и организаторов работ, повторял министр, первый экземпляр, пригодный для испытаний, будет готов к середине лета.

Их последняя встреча состоялась 15 марта. В принципе не возражая против применения атомного оружия, Стимсон в то же время предупредил президента, что боевое использование этого нового и, по всей видимости, страшного средства разрушения и уничтожения людей окажет непредсказуемое влияние на послевоенный мир, нарушит баланс сил. Есть, полагал Стимсон, два пути подхода к атомному оружию в послевоенное время: сохранение секретности при условии американо-британской монополии и передача нового оружия под международный контроль. Стимсон не говорил, какой точки зрения придерживается он сам, но из контекста разговора и из его дневниковой записи («В целом разговор был успешным»{736}) следует, что он предпочитал второй вариант.

Министр, однако, преувеличивал решимость Рузвельта отказаться от соблазна послевоенного использования атомного оружия в качестве средства давления на другие правительства. Президент всё еще колебался. Возможно, он воспринял позицию Стимсона как стремление частично возвратиться к изоляционизму (тем более что министр принадлежал к традиционно изоляционистской Республиканской партии), тогда как он сам оставался решительным сторонником американского участия во всех мировых делах.

В любом случае, Рузвельт откладывал решение по столь кардинальному вопросу до того времени, как планы станут реальностью — атомное оружие не только пройдет испытание, но и будет использовано против неприятеля.