Читать онлайн «Суворов и Потемкин». Страница 57

Этот ордер пришел как нельзя кстати. 4 сентября Суворов подтвердил его получение, а через день к нему прискакал австрийский курьер с тревожным сообщением Кобурга: крупные турецкие силы шли на сближение с австрийцами. Суворов выждал день, желая удостовериться в точности сведений о противнике. Но 7 сентября прискакал новый курьер. Кобург взывал о помощи. По его словам, противник находился в четырех часах пути от его корпуса и готовился к атаке. Потерявший день Суворов принял решение, коротко сообщив о нем Потемкину: «От Принца Кобур-га полученное мною письмо Вашей Светлости прилагаю, по которому немедленно выступил я чрез Текуч к Фокшанам, на понтоны, при Фурчени от его устроенные...»

Все говорило о том, что начиналась решающая фаза кампании. Потемкин принимал свои меры. 4 сентября он приказал войскам генерал-поручика Гудовича, сосредоточенным под Очаковом, идти к турецкому замку Хаджи-бею (будущей Одессе) и взять его. Гребной флотилии Рибаса — идти туда же и поддержать Гудовича с моря. Парусному флоту — прикрыть движение флотилии. Крупные силы армии под водительством самого Потемкина (два егерских корпуса, четыре пехотных и десять кавалерийских полков, несколько полков казаков — всего до 20 тысяч при 34 орудиях полевой артиллерии) выдвигались к Каушанам. Отсюда Потемкин мог в случае необходимости поддержать и Репнина, и Суворова.

7 сентября кавалерийский авангард Репнина (всего в корпусе насчитывалось до 25 тысяч — 11 пехотных и 9 кавалерийских полков, 4 батальона егерей и гренадер, 3 казачьих полка при 66 орудиях полевой артиллерии) во встречном бою при Сальчи разбил авангард Газы Хасана. Противник стал стремительно отходить к Измаилу. Потемкин приказал преследовать неприятеля и, если позволит обстановка, овладеть Измаилом. Отправляя 10 сентября донесение Екатерине II о победе при Сальчи, Потемкин писал: «Сие дело меня разрешило иттить, и я завтра выхожу очищать все вне крепостей стоящее... Жду теперь от флота и от корпуса к Хаджи-бею посланного; но больше всего меня беспокоит цесарский корпус. Кобурх почти караул кричит, Суворов к нему пошел, но естьли правда, что так неприятель близко, то не успеют наши придтить...» [118].

Но Суворов успел. По размытым дождями дорогам, форсируя реку, на которой поднявшаяся вода снесла понтоны, суворовские чудо-богатыри прошли сто верст за двое с половиной суток. Стремительность марша была столь велика, что казалась невероятной. Австрийцы, увидев подходившие русские войска, называли их своими спасителями, воспрянули духом. А верховный везир якобы повесил «за ложные слухи» своего шпиона, донесшего о прибытии Суворова.

Суворов мгновенно оценил обстановку. Медлительность везира позволила ему соединиться с австрийцами, а разбросанность турецких сил по трем группировкам давала возможность бить их по частям. Посвященный в план сражения, Кобург колебался. Даже с учетом подошедшего корпуса Суворова (7-8 тысяч при 30 орудиях) союзники насчитывали не более 25 тысяч, в три с лишним раза меньше, чем противник (около 80 тысяч при 80 орудиях). Суворов заявил, что атакует в одиночку. Это задевало честь австрийцев, и Кобург решился. Отметим любопытную деталь: в ордере, данном Суворову 8 сентября, Потемкин, подтвердив широкую свободу действий суворовского корпуса, указал главную задачу: «Содействие Ваше Принцу Кобурху для атаки неприятеля я нахожу нужным, но не для дефензивы» (т. е. не для обороны.— В.Л.)  [119]. Русский полководец и не собирался обороняться. Он чувствовал, что пробил его час. Мучительная лихорадка, изнурявшая его последнее время, прошла; напряженное ожидание — успеет ли он или не успеет придти к австрийцам — сменилось уверенностью в успехе, точностью и быстротой распоряжений. Скрытный марш, внезапное появление перед противником, замечательно быстрое и точное маневрирование в ходе боя и неотразимые штыковые удары суворовских каре, принявших на себя основную тяжесть битвы, привели к полной победе. Прекрасно держались и австрийцы, сумевшие отразить массированные удары турецкой конницы. Кобург еще раз убедился в преимуществах суворовской тактики каре, уже испробованной в Фокшанском деле. Энергичное преследование противника довершило разгром. Заключительная атака на главный турецкий лагерь была произведена союзниками совместно.

«По жестоком сражении, чрез целый день, союзными войсками побит Визирь! 5 000 на месте, несколько сот пленных, взят обоз, множество военной амуниции, щетных 78 пушек и мортир. Наш урон мал. Варвары были вчетверо сильнее», — доносил Потемкину Суворов 11 сентября с места баталии. Узнав о численности армии верховного везира, Потемкин понял, что генеральное сражение, к которому готовилась русская армия, выиграно Суворовым. Генералам полетели ордера: развить успех, ускорить действия против опорных пунктов противника. Приказом по армии главнокомандующий отметил подвиг суворовских войск, подчеркнув, что в сражении «оказали безпримерную храбрость полки карабинерные». В кульминационный момент последней фазы сражения, когда бежавший в беспорядке неприятель пытался спастить за полевыми укреплениями главного лагеря, Суворов принял решение, не предусмотренное уставами. Изнуренная пехота была не в состоянии быстро приблизиться к лагерю. И Суворов бросил вперед карабинерные полки. На плечах бегущих конница ворвалась в лагерь, а подоспевшая вскоре пехота довершила дело.

Каким контрастом с успехами Суворова выглядели действия Репнина! В то время, как на берегах Рымника решалась судьба кампании, Репнин топтался под Измаилом. В крепости находились немногочисленные силы турок, деморализованные поражением при Сальчи. Да и крепость еще не была так основательно укреплена, как год спустя, когда Суворову пришлось брать ее штурмом. Войск у Репнина было не меньше, чем у Суворова в декабре 1790 г. Но князь Николай Васильевич не решился на приступ и после бомбардировки крепости отступил. Падение Измаила наряду с победой при Рымнике произвело бы ошеломляющее впечатление на противника. Но этого не случилось. И ведь Репнин был не из последних генералов русской армии. Он отличился под начальством Румянцева при Ларге и Рябой Могиле. Летом 1791 г. при Мачине, он командовал армией, поставившей точку в военных действиях на суше. Но Репнин был представителем «методичной» военной науки. Он всю жизнь оставался поклонником Фридриха Великого (которого знал лично), не обладая ни волей, ни гением своего кумира. Репнин презрительно называл суворовскую тактику «натурализмом», считая ее примитивной, а победы Суворова приписывал слепому счастью. Суворов знал об этом и платил Репнину устойчивой неприязнью. Сдержанно относился к Репнину и Потемкин. Но Светлейший был государственным человеком и честно сотрудничал и с Репниным, и с Каменским и со многими другими лично ему несимпатичными людьми. Его ордера и письма этим военачальникам всегда корректны, вежливы. Но в них никогда не было той сердечности, какой наполнены его письма к Суворову, Получив известие о Рымникской победе, Потемкин не мог сдержать своих чувств: «Объемлю тебя лобызанием искренним и крупными словами свидетельствую мою благодарность; ты, мои друг люоезныи, неутомимой своею ревностию возбуждаешь во мне желание иметь тебя повсеместно. Колико оказано мое командование здесь наизнаменитым образом! Естли мне слава славой, то Вам честь честию. Будь уверен, что в полной мере прославлю Вашу ревность, храбрость и труды, и прошу, дай мне подробно о всем. Я рад, воздам щедрою рукою. Вернейший Ваш друг и слуга