Читать онлайн «Воспоминания.Том 1». Страница 254

(Шум слева.)

Сделано было еще три залпа. Толпа рассеялась и оставила на месте много кирпичей, кольев, палок. Где же незаконное вмешательство в мирно протекавшую забастовку? Да и вряд ли можно говорить о мирно протекавшей забастовке. Среди 10 арестованных членов комитета 3 были осуждены за пропаганду и принадлежность к Социал-демократической партии. Несколько наиболее важных членов комитета скрылись. Среди них и член Второй Думы Баташов, присужденный к каторге Особым присутствием Сената за принадлежность к военной организации".

Сильный шум слева, возгласы: "Провокация, провокация!"

Затем Макаров перешел ко второй части запроса — о превышении власти и заявил, что оружие было применено правильно, все требования закона были выполнены, и продолжал: "Все телеграммы свидетельствуют о том, что войска были бы смяты, если бы оружие не было применено, и что солдаты волновались, требуя разрешения стрелять. Что сказала бы Государственная Дума, если бы толпа, окружив войска, обезоружила бы солдат? Она сказала бы, что правительство бездействовало. (Одобрение справа.) По дополнительным сведениям с места, целью скопища 4 апреля было захватить оружие у солдат и разгромить народный дом, где сидели арестованные. Воин и оружие нераздельны. Потеря оружия — позор для воина. Войсками не шутят. (Аплодисменты справа.) Когда потерявшая рассудок под влиянием злостных агитаторов толпа набрасывается на войска, тогда войску ничего не остается делать, как стрелять. (Шумные аплодисменты справа.) Так было, так будет и впредь. (Аплодисменты справа.) Глубоко прискорбные события 4 апреля должны лечь, по моему крайнему убеждению, не на тех, кто распоряжался воинской командой, а на агитаторов, уже сидящих в тюрьме, и на трусливо бежавшего Баташова, и на всех тех, кто с ним…" С этими словами министр покинул трибуну при аплодисментах справа и на скамьях националистов и при шиканье и свисте слева.

Объяснения министра не удовлетворили большинства Думы, и слова его "так было и так будет" перетолкованы были совершенно в другом смысле и явились навсегда преградой между ним и Думой. Я не берусь судить о печальных событиях на Ленских приисках, так как боюсь ошибиться в оценке событий. Слишком хорошо надо знать местные условия, чтобы дать справедливое заключение. Одно несомненно, что в Сибирь всегда назначали провинившихся в Европейской России чиновников, то же практиковалось и относительно жандармских офицеров. П. А. Столыпин, и тот грешил в этом отношении: однажды на докладе о непристойных действиях известного жандармского офицера Мясоедова он положил резолюцию: "Перевести его не ближе меридиана Самары". Этот взгляд и губил все дело на окраинах, куда, казалось бы, следовало назначать именно лучших и опытнейших людей, так как им приходилось работать вдали от надзора и проявлять гораздо больше самостоятельности, чем в центральных губерниях, где они были на виду.

28 апреля помощник военного министра генерал Поливанов был освобожден от занимаемой им должности с назначением в Государственный Совет. Отношения его с военным министром Сухомлиновым последнее время становились все более и более натянутыми, по мере того, как популярность Поливанова в думских кругах росла и он стал сближаться с А. И. Гучковым. Сухомлинов, боясь растущего влияния Поливанова и интриг с его стороны, что было вполне возможно, поспешил с ним расстаться. Помощником военного министра был назначен генерал Вернандер, честнейший, но гораздо менее способный, чем Поливанов.

В 1911 г. или в начале 1912-го, не помню точно, в Московскую пересыльную тюрьму с партией арестованных прибыл Леонид Кораблев, присужденный за ряд вооруженных грабежей к бессрочной каторге. Его имя было связано с делом о похищении в Казани из женского монастыря чудотворной иконы Божьей Матери Казанской, и он, как только прибыл в тюрьму, стал делать намеки, что икона вовсе не сожжена, как показал на допросе один из участников ограбления монастыря, и он может указать место, где эта икона находится. Я сначала не обращал внимания на эти разговоры, пока не узнал, что по указаниям Кораблева настоятель церкви пересыльной тюрьмы отец Николай Смирнов ходил на какую-то конспиративную квартиру в Марьиной роще, где ему была показана очень старинная икона Казанской Божьей Матери. Посещение этой квартиры было обставлено большой таинственностью. Отец Николай Смирнов явился на перекресток двух улиц, где его встретили двое и, завязав ему глаза, привезли куда-то, как ему показалось, в Марьину рощу, в какой-то дом, ввели его в комнату, где развязали глаза, затем принесли ему икону и дали осмотреть. Он обратил внимание, что икона была действительно Казанской Божьей Матери, старинная, покоробленная, с обтертыми углами, из которых два верхних, особенно левый, значительно обветшалые; в месте прикладывания к ней — углубление или впадина продолговатой, в ширину, формы; вокруг головы Божьей Матери и Спасителя и их одежды разные орнаменты. Это было 16 марта. По осмотре им иконы его таким же манером, с завязанными глазами, отвели на какую-то улицу, недалеко от Бутырской тюрьмы.

Я высказал и тюремному инспектору, и священнику мое неудовольствие по этому поводу, находя недостойным для сана священника быть орудием какой-то шайки темных личностей, тем более что раз отец Николай Смирнов никогда не видал похищенную икону, то ему нельзя было и судить, действительно ли ему показали подлинную икону. Поэтому я запретил отцу Николаю продолжать принимать какое-либо участие в этом деле. Зная же, что великая княгиня Елизавета Федоровна принимала очень близко к сердцу все дело о похищении иконы, я поехал ей доложить об этом случае. Великая княгиня полагала, что вполне возможно, что икона не была сожжена, а продана старообрядцам, как некоторые полагали, а потому придала значение показаниям Кораблева, который именно и утверждал это. Через некоторое время великая княгиня направила ко мне игуменью Казанского монастыря Варвару вместе с монахиней, очень хорошо знакомой с иконой, которая дала мне подробные сведения об иконе, размере ее, иконописи и т. д. В это же время приезжал ко мне и иеромонах Илиодор, столь нашумевший в г. Царицыне, который вместе с епископом саратовским Гермогеном задался целью восстановить икону Казанской Божьей Матери. Он показался мне не совсем нормальным человеком с блуждающими глазами, но держал себя он у меня вполне прилично и даже скромно. Он сказал мне, что вместе с епископом Гермогеном, сосланным уже в то время, как мне помнится, в какой-то монастырь, они разыскивают икону, и потому он желал бы иметь свидание с ссыльно-каторжным Кораблевым.

Свидание я разрешил, на этом свидании Илиодор, расспросив Кораблева об иконе, обещал ему от себя и епископа Гермогена выхлопотать у Государя императора полное помилование как ему, так и его товарищам, если икона будет найдена. После же свидания Илиодор, посетив меня, в разговоре со мной высказал мысль, что в сущности безразлично, будет ли икона подлинная или поддельная, что важно лишь восстановить святыню.