Читать онлайн «Воспоминания.Том 1». Страница 133

6 декабря состоялся высочайший приказ о моем производстве в генерал-майоры с зачислением в Свиту его величества и по гвардейской пехоте. Так как я был предупрежден об этом за несколько дней, то успел себе сшить и форму, соответствовавшую новому моему чину и званию.

Рано утром, в 8 часов, я надел генеральскую форму и отправился в Преображенский полк, 1-й батальон которого праздновал в этот день свой батальонный праздник. С производством моим в генералы я больше не мог числиться в списках полка и был зачислен по гвардейской пехоте. В этот день минуло 25 лет, что я числился в 4-й роте полка. Когда я приехал в полк и после молебствия подошел к своей родной 4-й роте, чтоб ее поздравить с праздником, ко мне вышел ее командир и в присутствии всех построенных ее чинов произнес несколько слов, вспомнив мою службу в роте в эти четверть века, в течение коих я хотя и числился только номинально, но никогда не забывал своей роты. В память этой тесной духовной связи с ротой в течение 25 лет командир роты просил меня принять от чинов роты благословение — нагрудный золотой образок с эмалью Св. Николая Чудотворца на золотой цепочке с соответственной надписью. Растроганный до слез, я не знал, какими словами выразить благодарность. Я надел этот дорогой для меня образок и с тех пор никогда его не снимал. Командир полка великий князь Константин Константинович, отдавая приказ по полку о моем производстве в генералы и исключении меня из списка полка, оказал мне также большую честь и внимание дорогими, незаслуженными словами по моему адресу, с которыми он обратился ко мне в приказе.

Из полка я проехал на Царскосельский вокзал, чтоб успеть до начала высочайшего выхода (это был день тезоименитства Государя) представиться его величеству по случаю моего производства в генералы и поблагодарить за оставление меня в Свите. Государь меня тотчас же очень ласково принял и сказал мне, что зная, что 3 декабря было мое последнее флигель-адъютантское дежурство, он и императрица хотели особенно подчеркнуть этот день в моей памяти. После высочайшего выхода в этот день я уже со всеми лицами Свиты официально приносил поздравление их величествам.

Накануне моего возвращения в Москву, 13 декабря, в людной дачной местности при станции Лосиноостровская было оказано беспримерное вооруженное сопротивление чинам полиции со стороны одного злоумышленника-анархиста, продолжавшееся целые сутки. Накануне начальником районного охранного отделения полковником фон Котеном были назначены обыски в Мытищенском и Лосиноостровском районах и между прочим на даче Власова. Дача эта была двухэтажная, низ занимала семья дачевладельца, верх — слесарь Сидоркин с женой, к которому часто приезжал какой-то неизвестный, внушавший подозрение. Когда жандармский офицер вошел с полицейским нарядом в квартиру Сидоркина, то из-за печки одной из комнат раздались выстрелы из револьвера; в другой же комнате навстречу бросился сам Сидоркин с браунингом в руке и хотел выстрелить, но был обезоружен и легко ранен сам. Воспользовавшись происшедшим минутным замешательством, неизвестный, стрелявший из-за печки, выбежал в коридор и затем в чулан, откуда поднялся на чердак и забаррикадировался. Чины полиции оказались отрезанными от входной лестницы, так как, стреляя с чердака, преступник расстреливал каждого, пытавшегося пройти мимо чулана. В это время Сидоркин, воспользовавшись смятением, несмотря на рану, пытался бежать, но его успели задержать и отправить в тюремную больницу. В это время случайно проезжал мимо дачи жандармский корнет Макри, очень храбрый офицер, и, узнав о происходившем, недолго думая, полез со стражником прямо на чердак. Когда же стражник его предупредил, что из слухового окна чердака виден преступник, то Макри, отстранив стражника, быстро полез сам вперед, но был сражен пулей в щеку, стражник же был ранен в живот. Оба упали с лестницы в коридор. Чины охраны, находившиеся в комнатах, перенесли раненых туда же, стражник скоро скончался. Из Москвы к этому времени прибыло подкрепление во главе с полковником Котеном и его помощником подполковником Пастрюлиным. Котен распорядился прорубить потолок из первого этажа во второй. Когда это было готово, то находившиеся в засаде наверху могли спуститься вниз, перенести туда же раненого Макри и увезти его в больницу. В это время преступник продолжал стрелять с чердака из сделанного им отверстия. Котен был ранен в плечо, Пастрюлин в грудь и один из агентов в локоть. Все раненые доставлены были в Екатерининскую больницу. Вызвана была пожарная команда в надежде, что залив чердак водой, удастся заставить преступника оттуда выйти, но он, несмотря на мороз, оставался на чердаке в одном пиджаке в течение 15 часов. Тогда стали обстреливать чердак из винтовок, преступник был наконец ранен, ему предложили сдаться, но он ответил: "Анархисты не сдаются, а умирают". Следующая пуля, пронзившая ему голову, покончила с ним. Преступник оказался Розановым, давно разыскивавшимся полицией.

Пока я был в Петербурге, в газете "Колокол" 9 появилась статья, озаглавленная "От Главной палаты Русского народного союза имени Михаила Архангела10- сообщение из Коломны". Длинная и пространная статья была всецело направлена против коломенского исправника Бабина и председателя Коломенской земской управы M. M. Щепкина, которых обвиняли в способствовании развитию революционного движения в Коломне, приводились разные факты, в коих действительность совершенно искажалась, приводились разные инсинуации и т. д., косвенно, конечно, касались и по моему адресу, так как я покровительствовал и поддерживал Бабина. Вся подоплека была в том, что Бабин, как умный, уравновешенный и прекрасный исправник, держал себя совершенно самостоятельно, не позволяя отделу "Союза Михаила Архангела" и его низкопробным агентам и шантажистам вмешиваться в административные дела и распоряжения. Эти негодяи ничем не брезгали и так как не могли благодаря Бабину проделывать свои темные делишки, то и писали всюду доносы на него, смешивая его с грязью и выставляя революционером, а меня, поддерживавшего его, — вредным губернатором.

Благодаря поддержке Столыпина мне удалось сохранить Бабина на месте и уничтожить все козни против него. В то время прокурором окружного суда был Арнольд, который совершенно не умел себя поставить, был очень бестактен, любил принимать заявления и кляузы с заднего крыльца, и так как в то время в Москве фигурировала знаменитая по своим приемам гаринская ревизия, то Арнольд в этой ревизии почувствовал почву под ногами. Кроме того, Арнольд был недоволен мною, что я пресек его незаконные вмешательства в дела тюремной инспекции и отдельно тюрем. Он вообразил себя начальником тюрем и предъявлял тюремному инспектору, находившемуся по должности в одном классе с ним 11, требования чисто начальника к подчиненному — выходил ряд конфликтов, а когда он стал посещать тюрьмы и, здороваясь с арестантами, требовал от них, чтобы они по-военному ему отвечали, то я принужден был ему заметить, что это право только начальников тюрем и губернатора, а прокурору, являющемуся только контролирующим лицом над применением судебных приговоров, начальнических функций предоставлено не было, и потому он рисковал нарваться на неприятность, арестанты могли ему не ответить, так как они очень хорошо знали, кому они обязаны отвечать и кому нет. Арнольд на меня обиделся, но все же перестал здороваться [с арестантами].