Читать онлайн «Трактат об удаче (воспоминания и размышления)». Страница 52

По отношению к ОСМЧ-63 нарком таким правом воспользовался. Личный состав был на казарменном положении, рабочие были обеспечены бесплатным питанием… по нормам ГУЛАГа. Место действия в прессе называлось «трудовой фронт», действующие лица – «трудармейцы».

В Чусовом возводили они не слабые и по сегодняшним масштабам сооружения: доменную печь № 2, дуплекс-цех, вспомогательные объекты. Холод, голод, тяжелейшие условия труда. Для рядовых трудармейцев это был действительно фронт с тяжелейшими потерями.

Режим казарменного положения трудармейцев в ОСМЧ-63, видимо, был не очень жестким. В борьбе за выживание им было не до правил хорошего тона. Типичная зимняя картинка того времени: скорчившиеся от холода фигурки в изодранных шинелях выпрашивают еду или одежду у таких же голодных «местных».

Практически все публикации историков, в которых упоминаются ОСМЧ, посвящены теме репрессий немцев Поволжья. А я вот немцев в чусовском ОСМЧ не припоминаю. Хотя «пацанское», далеко не политкорректное восприятие национального вопроса должно было отразить их присутствие в нашем лексиконе.

Несмотря на то что значительную часть чусовских трудармейцев составляли мобилизованные из Западной Украины, мальчишки всех их называли «чугреями». Лет пятьдесят я ни разу не вспоминал этого слова, но когда повествование привело к этому сюжету, оно мгновенно выскочило из каких-то закоулков памяти, как новенькое. Кого обозначало это слово, ясно: тех самых несчастных, жалких людей.

Что оно значило? Может быть, учитывая большую долю польских евреев в составе западных украинцев «чугрей» – производное от «еврей»? Снова призываю на помощь Яндекс. И обнаруживаю, что сегодня в Сети чаще всего этим словом русскоязычные эмигранты идентифицируют чилийских и аргентинских аборигенов («не белых»), без всяких комментариев. Впрочем, на одном из российских не самых интеллигентных форумов подсказка обнаружилась: «…чебуреки, чугреи, хачики…». Значит, в честь «гостей» из Средней Азии так были названы бойцы трудового фронта, погибшие и выжившие.

Я понимаю, что это было не со зла: «чугреев» подкармливали, делились последним. А все равно неприятно, стыдно. И перед оставшимися в этой земле навсегда, и перед выжившими. Некоторые из них женились на чусовских девчатах, пустили на этой земли свои корни, оставили свой след в истории города.

В связи с этим не могу не удержаться, чтобы не привести монолог великого чусовлянина Виктора Петровича Астафьева, записанный другим моим земляком, литературоведом Валентином Курбатовым.

«Ах, родной Чусовой! – век не забуду! Помнишь, как на стадионе-то кричали: «Судью на рощеников!» (были такие червяки, на которых ребята ловили уклейку. – В. К.). Вайсбаум был судья. Толстый. Пузо, как у меня. Как выбежит на поле – «Судью на рощеников!». А уж футбол был! Помнишь поди? Братья Белобородовы. Особенно Валька. Ас в нападении! Поздно его заметили. В Перми потом играл. Токаревы. Пашка Яковлев. Много! А Вайсбаум – он не один ведь был знаменитый. Еще Шпигель был. Эдвард Германович. Светило чусовской культуры. Композитор Шпигель! Так и звался! Ему говорят: «Ведь ты украл мелодию-то». – «Где?». Ну, ему покажут. «Так ведь всего семь нот. Там все переворовано. Моцарт, думаешь, не воровал? а Шуман, Шуберт?». Шульженко, говорят, обещала спеть одну из его песен – он письмо показывал. Ну, уж тешились над ним. Критиковать уже никого нельзя было. Никакое начальство. Вот мы все в редакции на нем и отыгрывались[40]. Ну, он и принес как-то аккордеон в редакцию. Аккордеонишко старый, лысый, еще из Львова привез. Все! Играйте сами! И ушел. Ему звонят, а он: просите, говорит, в редакции. И все! Встала культура в Чусовом! – в садиках, в школах, в Доме учителя – все умолкло. Через два дня пошли кланяться Эдварду Германовичу. По всему городу искали. Повалились в ноги: помрет народ без музыки. Простил!..[41]»

Я понимаю, что статистика, которую я сейчас приведу, не претендует на репрезентативность, но из семи запомнившихся навсегда Виктору Петровичу чусовлян двое – бывшие трудармейцы. А без недавнего львовского еврея, а потом «чугрея» Шпигеля «встала культура в Чусовом»…

Когда меня назначили министром региональной и национальной политики, в адрес президента и председателя правительства не раз и не два звучали упреки: руководить национальной политикой такой сложной в этом отношении страны, как Россия, поручили непрофессионалу.

Ответственно заявляю: может, в чем-то Б. Ельцин и С. Кириенко в отношении меня и ошиблись, но только не в этом.

Во-первых, я имел два года стажа активной (и успешной) политической работы в многонациональном Совете Федерации.

Во-вторых, и это главное, я, как человек, сформировался в многонациональной среде, условием нормального существования в которой была не только терпимость, но и благожелательное отношение к людям не совсем таким, как ты. По происхождению, по месту предыдущего проживания, по национальности, религии…

Вся моя сознательная жизнь прошла на Урале. Урал – это не Швейцария или Нидерланды и даже не Украина. Это суровый край, до эры «большой авиации» находившийся на далекой окраине Европы. И по этой причине, так же, как и Сибирь, давным-давно выбранный для того, чтобы ссылать туда, подальше, тех, кто «шагает не в ногу». Во все времена среди изгоев были не только уголовные преступники, но и, как говорила моя няня, «шибко умные».

Польские революционеры XIX века, осколки нэпа, недобитые троцкисты и бухаринцы, жертвы пакта Молотова – Риббентропа…

В северных регионах нашей страны в ходу специфический термин: «северный завоз». Он означает завоз необходимых товаров в труднодоступные регионы в удобное для этого время года. В узких кругах общественности этот термин имел еще одно значение. Во время войны «северный завоз» пополнил число пермяков трудармейцами и немцами (не только Поволжья). После войны – пособниками бендеровцев и «лесных братьев», советскими солдатами и офицерами, побывавшими в немецком плену, осевшими на новом месте бывшими узниками ГУЛАГа, безродными космополитами…

Будем справедливы: приезжали в Прикамье не только (и не столько) «по этапу».

Две мировые войны солидно пополнили интеллектуальный арсенал Прикамья. От Первой, например, в Перми остался первый на Урале университет. После второй, Отечественной, в Перми осели не только десяток эвакуированных оборонных заводов, но и хореографическое училище питерского происхождения. Не бесследно прошло пребывание в эвакуации многих известных деятелей культуры и искусства, науки и техники, высококвалифицированных рабочих.