Читать онлайн «Дракон с гарниром, двоечник-отличник и другие истории про маменькиного сынка». Страница 38

Колонны шли в ротном строю, по восемь человек в шеренге, с развернутыми знаменами и оркестрами. Время от времени оркестр переставал играть, и марш продолжался под барабанную дробь, а потом по сигналу тамбурмажора с высоким бунчуком, украшенным кистями и колокольчиками, оркестр вступал снова. Это было красивое, запоминающееся зрелище, и я на всю жизнь сохранил некоторую слабость к подобным военным церемониям. Особенно хороши были первомайские парады. Если весна выдавалась теплая, то приказ по гарнизону о переходе на летнюю форму одежды издавался в конце апреля, и участники парада маршировали в мундирах со всеми своими орденами и медалями, которыми в те послевоенные годы могли похвастаться даже многие курсанты и солдаты-сверхсрочники, а уж офицеры и подавно.

Принадлежностью офицерской парадной формы вплоть до ее реформы, инициированной Жуковым (кстати, еще одна причина, по которой его многие не любили в армии), было холодное оружие — шашки. Проделывать шашкой различные приемы, да еще в плотном парадном строю, было непростой наукой. Папа перед каждым парадом приносил домой шашку и ежедневно тренировался перед зеркалом, по моей команде выхватывая ее из ножен, поднося эфес к самому носу и затем перекладывая на плечо. Потом эти движения проделывались в обратной последовательности, и самым сложным было не промахнуться острием клинка мимо ножен. Главное при этих экзерцициях было держаться от папы подальше, но при этом все подмечать и докладывать ему о малейших неточностях. Хотя папа сам просил меня критиковать его упражнения, мои замечания он воспринимал с некоторой обидой. Дело в том, что в его детстве в городе Новозыбкове, откуда он был родом, стоял кавалерийский полк, учения которого с восторгом наблюдали все местные мальчишки. И с тех пор папа, которому и на лошади-то приходилось сидеть всего несколько раз за всю его военную карьеру, считал себя большим знатоком кавалерийского дела вообще и владения холодным оружием в частности. Даже его любимыми песнями для мурлыкания под нос были «Мы красная кавалерия» и «Кони сытые бьют копытами» — довольно странный выбор для бывшего автомобилиста, превратившегося в авиационного радиоинженера.

После прохождения торжественным маршем по Дворцовой площади слушателей военных академий распускали по домам, в отличие от курсантов училищ, которым приходилось строем возвращаться в свои казармы. Из всех своих сокурсников папа жил ближе всех к Дворцовой, и поэтому вместе с ним к нам домой всегда вваливалась целая компания офицеров, сгоравших от нетерпения поскорее отметить революционный праздник и успешное завершение парада. Для такого случая у нас было припасено несколько бутылок «Столичной», «Перцовки» и «Старки», заранее купленных офицерами в складчину. А уж бутерброды с килькой и полтавской колбасой мама выставляла на большом блюде как бы от хозяев дома. Выпивали и закусывали по-гусарски — стоя вокруг стола, позванивая шпорами и побрякивая шашками. Живо обсуждались детали только что отбытого парада: кто кому чуть было ухо клинком не отхватил по команде «Шашки в ножны!», кто с ноги сбился перед самой трибуной и как артиллерийская академия — вечный соперник связистов по строевой части — снова обделалась, завалив фронт при захождении правым плечом вперед, мать их идти — «извините, Любовь, э-э-э, Марковна, наше казарменное обхождение, академиев не кончали, а еще только на четвертом курсе, го-го-го».

Мама с этими неизбежными гостями тоже особенно не церемонилась и через полчаса начинала их выпроваживать, напирая на то, что дома жены и детишки ждут. Кое-кто к этому времени успевал так угоститься, что норовил на прощанье щелкнуть каблуками с одновременным целованием ручки и отсалютовать шашкой по всей форме. Бывало, что и на диван приходилось укладывать прямо в сапогах со шпорами, отдохнуть часик-другой. Ибо известно было, что в окрестностях Марсова поля рыщут усиленные патрули под командой морских офицеров из Кронштадта, не участвовавших в параде и оттого особо злобствующих на подвыпивших сухопутных братьев по оружию.

Когда все или почти все «академики» отправлялись по домам, стол нужно было поскорее прибрать и накрыть заново к приходу новой партии гостей — демонстрантов.

Походы на демонстрацию были, с одной стороны, досадной обязаловкой, заставлявшей людей в выходной день вставать ни свет ни заря, тащиться на сборный пункт возле своей работы, а оттуда в колонне завода, института или иного учреждения пешком проделывать многокилометровый маршрут с бесконечными остановками, выравниваниями и подтягиваниями. Вдобавок солидным людям приходилось нацеплять на одежду дурацкие красные банты и бумажные цветочки, а в руках тащить увесистые флаги, транспаранты и — самое противное — портреты руководителей партии и правительства. По окончании демонстрации все эти символы лояльности и патриотизма нужно было относить обратно на работу и там сдавать под расписку. Хорошо еще, если попадался достаточно гуманный и ушлый секретарь парткома и организовывал высылку в окрестности Дворцовой площади грузовика, возле которого демонстранты сдавали казенное имущество и с облегчением отправлялись по домам.

С другой стороны, участие в демонстрации создавало эффект карнавального шествия, традиционно любимую народом ярмарочную атмосферу, резко отличавшуюся от серых трудовых будней. По всему пути до площади из репродукторов звучала музыка, приветствия «славному коллективу такой-то ситценабивной фабрики», и сами люди пели популярные песни и даже дозволенные в этот день матерные частушки про тещ, гулящих девок и на подобные вечно актуальные, но политически безобидные темы. На остановках частенько устраивались импровизированные танцы с притопами, прихлопами, пришлепываниями дам пониже спины и соответствующими взвизгиваниями. В общем, скучно не было. А для полной гарантии у каждого второго с собой было чем смочить горло и повеселить душу. Пристально наблюдавшие за порядком дружинники с повязками (в большинстве своем рядовые сотрудники КГБ и милиционеры в штатском) сквозь пальцы смотрели на организовывавшиеся то тут, то там компании «на троих» и только просили на время отойти из колонны куда-нибудь в подворотню. Правда, культурную чистую подворотню еще найти нужно было: ведь о такой детали, как общественные туалеты по пути следования многотысячных колонн, начали кое-как заботиться только к середине семидесятых годов.

Демонстранты — знакомые и родственники — и до нашего отъезда на Дальний Восток заходили к нам отдохнуть, угоститься и — last but not least — ответить на неумолимый зов природы. А уж после нашего возвращения оттуда, когда папа стал работать в научно-исследовательском институте, а мама в издательстве, их коллеги по работе стали нашими регулярными гостями каждое Первое мая и Седьмое ноября. Часам к двенадцати дня собиралось человек до двадцати, веселились и даже танцевали под патефон, а позже под электропроигрыватель. Бывало, что засиживались до вечера, мило беседовали и заводили новые знакомства: по меньшей мере еще одна инженерно-редакторская чета впервые познакомилась, очутившись рядышком на нашем серо-коричневом диване. Кто-то из наших праздничных гостей вычитал в биографии Маяковского, что когда-то совсем рядом с нами, в упоминавшемся уже доме Адамини, располагалось артистическое заведение под названием «Привал комедиантов». Уже много позже я узнал, что туда любили захаживать не только Глашатай Революции и будущий нарком Луначарский, но и Ахматова, Северянин, Шагал, Добужинский… А тогда начитанный остряк по аналогии окрестил нашу квартиру «Привалом демонстрантов» — с чем все дружно согласились.