Читать онлайн «Московские французы в 1812 году. От московского пожара до Березины». Страница 49

Но в один прекрасный день добрая весть возвратила некоторую надежду ему и его товарищам по несчастью: им стало известно об общей амнистии, объявленной царем Александром I 12/24 декабря 1812 года. Маленькую группу воодушевила надежда на немедленное освобождение и быстрое возвращение в Москву. Однако почти тотчас же французов постигло разочарование – указ от 12 декабря сообщил им также о конфискации имущества всех иностранцев-«дезертиров», иначе говоря, всех семей, решивших уйти вместе с наполеоновской армией. Так сорок заложников получили официальное извещение о своем разорении. Отныне ничто уже не удерживало их в России. Для них московская колония французов умерла в драме Русской кампании, войны и пожара. Но радость перспективы возвращения во Францию омрачалась многочисленными препятствиями. Франция казалась такой далекой, что многие даже не были уверены, что однажды смогут ее увидеть! Несмотря на объявленную амнистию, в их повседневной жизни ничего не изменилось. Дни следовали за днями, месяцы за месяцами; заложники по-прежнему оставались узниками. За зимой пришла весна, затем лето и осень 1813 года вместе с кучей неприятностей, мелких, но все-таки раздражающих, таких как нашествие комаров и мух. Люди все больше и больше тосковали. Многие заключенные думали о побеге, в то время как другие пребывали в депрессии. В строжайшем секрете, во время отдыха стражи, узники организовывали небольшие вылазки на волю. Но то были лишь мгновения свободы, короткие и хрупкие. Несмотря ни на что, они доставляли ссыльным огромное удовольствие. «Пьяные от радости, мы резвились, катались по этой свежей траве, получая больше удовольствия, чем раньше, в Москве, лежа на мягкой софе», – признавался А. Домерг. Так продолжалось вплоть до дня раскрытия их секрета, что, разумеется, вызвало ярость начальника тюрьмы. Через два дня в Макарьев прибыли двое уполномоченных правительства, которые разделили группу заключенных. Примерно половина из них отправилась в Нижний Новгород, получив обещание лучшего содержания в обмен на сумму в сто рублей. A. Домерг обличил то, что он считал своего рода выкупом, и без колебаний обвинил отвечающего за их охрану городничего в коррупции. Однако факт оставался фактом: некоторым узникам была предложена полусвобода, что раскололо маленькую колонию высланных. В середине сентября 1813 сформировались два обоза с заключенными, освобожденными с интервалом в несколько дней.

Итак, группа заложников в Макарьеве сократилась. Последние оставшиеся, самые бедные и наименее боевитые, уже не решались думать о будущем. Они исхудали и были ослаблены психологически, у них больше не было сил бороться и выкупать право своего отъезда. Наконец, 24 сентября/6 октября 1813 года, рассказывал A. Домерг, «устав напрасно ждать наших взяток, городничий решил окончательно отпустить последних заключенных. Приказ об отъезде был встречен выражением радости и проявлениями самого безумного восторга. Возможно, мы обнимем наши семьи, наших друзей, увидим родину, будем свободны!..» Это понятное проявление радости сопровождалось грустью из-за необходимости расстаться с местными жителями, с которыми заложники хорошо ладили и с которыми проводили сделки, позволявшие им улучшить свое положение. «Свобода примирила нас с нашими врагами», – с горечью признавал А. Домерг. Но очень скоро ощущение счастья взяло верх над всеми прочими соображениями. 24 сентября/6 октября утром последние французские заключенные сели в повозки, готовые к отъезду. Все пели, переполняемые радостью. После четырех дней пути маленькая группа прибыла в Нижний Новгород, где могла свободно погулять. Всё, что напоминало им о Франции, трогало их до глубины души, как, например, трехцветная кокарда пленного французского офицера. А. Домерг, проведший вместе со своими товарищами ночь в немецкой харчевне и слышавший, как на скрипке исполняют французский контрданс, не мог сдержать слез. Он, словно в бреду, говорил: «Я провел день во Франции!»

Но хотя эти люди теперь были свободны, они все еще находились далеко от родины и своих семей. Как им вернуться домой, почти не имея денег? Некоторые даже решали пожертвовать собой, как, например, некий Жилле, бывший изготовитель карт. «Одним из ссыльных, – рассказывал А. Домерг, – был совсем дряхлый старик, кого пятьдесят лет, прожитых в России, и болезни не избавили от проскрипции Ростопчина». Старый и уставший человек почти уже не надеялся увидеть когда-нибудь родину. И поэтому он решил материально помочь молодым, таким как Домерг. Однако и этого оказалось недостаточно. Французы рассеялись по скромным городским пансионам в поисках работы. Домерг надеялся найти место учителя. Безуспешно. Зато он нашел работу в маленькой мастерской, производящей разные безделушки. Это был не самый худший вариант для бывшего театрального режиссера, который в какой-то мере оставался причастным к искусству. Кроме того, к нему вдруг проникся симпатией вице-губернатор города г-н Крюков, поселивший его в своем роскошном особняке. Француз, известный и ценимый за свои стихи, получил доступ в лучшее общество города. Следующие два года он жил в Нижнем Новгороде, не оставляя свои попытки отыскать семью. «Я жил почти счастливо в гостеприимном доме, – писал он, – когда после двух лет разочарований и бесплодных поисков нежданное счастье наполнило меня радостью. Я получил неожиданное известие о том, что Небо в разыгранной великой драме сохранило жизни моей жены и моего ребенка». От одной русской дамы он узнал, что его семья жива и находится в Вильне, в Литве, как и многие из тех, кто выжил при отступлении из России204. Первые известия были скудны и неточны, но обнадежили его. И в один прекрасный день он получил письмо от жены, во всех подробностях рассказывающее о пожаре и перипетиях их бегства, вплоть до ее болезни в Вильне. Его счастье было безмерно. Одновременно успокоенный и взволнованный, он думал теперь только об одном: увидеть жену и сына. Однако ему пришлось ждать до середины октября 1814 года, когда, спустя шесть месяцев после подписания мира между Францией и Россией и двадцать шесть месяцев после начала своего заточения, он полностью и окончательно обрел свободу!

Последние месяцы ожидания тянулись особенно долго. «Военнопленные, обменянные сразу после заключения мира, были уже в пути на родину, а про нас, гражданских узников, как будто забыли». Но в действительности счет уже шел на дни. В ожидании А. Домерг написал волнующее стихотворение «Прощание изгнанника», которое представил на суд образованной публики Нижнего Новгорода. «Один композитор, обосновавшийся в Нижнем, написал к нему музыку, – рассказывал он, – и «Прощание изгнанника», исполняемое во всех салонах, было некоторое время очень популярно». Многие жители города сожалели о его отъезде, хотя и хорошо понимали его. Среди таковых была приютившая его семья Крюковых, которая предлагала ему вернуться в город после того, как он воссоединится с семьей, и поселиться здесь. Г-н Крюков даже вызвался оплатить ему дорожные расходы. Пока же, не беря на себя никаких обязательств, А. Домерг собрался в путь. Он покинул Нижний Новгород 18/30 октября. «Я прибыл сюда узником, отвергаемым и осуждаемым местными жителями, а уезжал свободным, любимым всеми приличными людьми города, сожалевшими о моем отъезде». Через несколько дней он прибыл в Москву.