Читать онлайн «Восставшие из пепла. Как Красная Армия 1941 года превратилась в Армию Победы». Страница 98

А по словам еще одного уцелевшего солдата:

«Мы боялись смерти. Смерть окружала нас каждый день, каждый час и со всех сторон. Ты мог спокойно сидеть себе, пить чай, и на тебя упадет шальной снаряд. К этому было невозможно привыкнуть. Это не значит, что мы все постоянно дрожали и что все сидели и ходили, ожидая в любой миг погибнуть. Смерть просто приходила или не приходила. Страшно было во время массированных воздушных налетов. Люди теряли головы от страха. Было такое ощущение, словно каждая бомба падает прямиком тебе на голову. Это было ужасно! Эта плывущая в небе армада в двести-триста самолетов, и бомбы сыплются градом, и все с воем. Страх! Помню, был некий Некрасов — он чуть с ума не сошел. Когда воздушный налет закончился, его нигде не могли найти. А потом мы нашли его в каком-то окопе. И он отказывался вылезти! И какой же страх был в его глазах! Те, кто вернулся с войны, либо стали фаталистами, либо уверовали в Бога. Нигде не видишь руку судьбы так ясно, так жестко и неотвратимо, как там. Я сам это испытал, и не раз»{624}.

Наверное, наибольший страх порождала та сторона существования солдата, которая вызывала у него осознание полнейшей анонимности, связанной со смертью в бою:

«…Вечером хороним погибших товарищей. Завернутые в плащ-палатки тела уложили в полузасыпанный и слегка подправленный окоп. Однополчане, с которыми не успел еще познакомиться. Две короткие речи. Глухо сыплется земля. В темноте вспышки выстрелов офицерских пистолетов. Салютую вместе со всеми… Могила отмечена на командирской карте, а тут никакого знака. Кто знает, чьей будет эта земля завтра, послезавтра…»{625}.

С другой стороны, тот же постоянный страх и боязнь врага, которые мучили солдат Красной Армии, также усиливали их решимость никогда не попадать в плен к немцам. Постоянные донесения о жестокости немцев — такие, как донесение, отправленное 27 ноября 1942 года комиссаром 8-го гвардейского стрелкового корпуса во время боев под Ржевом, лишь укрепляли их решимость:

«Солдаты 148-й стрелковой бригады стали свидетелями жестокой казни гитлеровскими мерзавцами трех раненых красноармейцев. Обследование трех тел показало, что раненых выстрелами солдат потом сожгли заживо. Фашистские чудовища обмотали раненых тряпками и полотенцами, пропитанными горючей жидкостью и бросили их в костер»{626}.

Однако страх был явлением обоюдоострым, поскольку многие солдаты Красной Армии страшились, а иногда и ненавидели собственных командиров и комиссаров. По словам одного ветерана:

«Если атакуешь, надо бежать до конца и ни в коем разе не укрываться! Если заляжешь, то уже ни за что не оторвешь задницу от земли. И можешь к тому же получить пулю от командира роты, так как у него было такое право.[250] Его обязанностью было заставить тебя атаковать, и ни командир батальона, ни командир полка не станут его винить, если он кого-то застрелит. Наш ротный сразу же нас предупредил, что если мы заляжем, он нас всех перестреляет, и он таки действительно застрелил нескольких. После этого мы никогда больше не пытались залечь{627}».

Да, солдат побуждали сражаться голый страх перед противником и своими же офицерами и комиссарами, всепроникающая и постоянная пропаганда и политическая агитация, а также угрозы суровых дисциплинарных мер и прямое запугивание. Но они также сражались и терпели лишения в силу присущего им патриотизма. Независимо от того, отвергали они режим Сталина или нет, подобно своим предкам они понимали, что на их Родину[251] вторглись чужеземцы. Даже те, кто встречал немцев с распростертыми объятиями, как освободителей от власти большевиков, вскоре поняли, что немцы вовсе не освобождают советское население от большевистского ярма, а ведут арийский крестовый поход для порабощения «славянских недочеловеков» (Untermenschen). И жестокое обращение немцев с населением оккупированных ими территорий лишь подтвердило эту истину.

Поэтому, подобно тому, как их предки сопротивлялись монголам, татарам, тевтонским рыцарям, литовцам, шведам, французам, полякам и немцам, русские поднялись против захватчиков — на этот раз не под имперским, а под красным знаменем. Понимая это чувство и, наверное, также побуждаемый в какой-то степени отчаянием, Сталин сам воскресил имена великих полководцев России былых времен, ее традиционные воинские звания, ордена и награды, и, в меньшей степени, даже презренные ранее символы русской православной церкви — и мобилизовал их всех на службу во имя победы. Еще более необыкновенной была очевидная готовность других проживающих в Советском Союзе этнических меньшинств присоединиться к сталинской священной войне против нацизма — эта готовность, по крайней мере, частично подтверждала успех большевиков в попытке преодолеть этнические расхождения и создать настоящий советский народ.

Какой бы ни была причина — голый патриотизм, происходящий либо из панславянизма, либо из традиционного русского национализма, какого-то рода преданность советскому государству или же просто ненависть к немецким захватчикам — она оказались мощной связующей и мотивирующей силой в рядах Красной Армии. Как выразилась одна женщина-солдат:

«Я стала членом партии в 17 лет. Это было нетрудно — побудешь три месяца кандидатом в члены партии, а потом становишься полноправным членом. Должна сказать, что большинство коммунистов вели себя во время войны достойно. Прежде чем тебя примут в партию, надо было заполнить одну хитрую анкету. Один из вопросов в ней был такой: „Классовое происхождение?“{628} И я от большого ума написала честно: „Из дворян“. И вдруг как гром среди ясного неба получила приказ к начальнику политотдела нашей дивизии. Когда я встала перед ним, он глянул на меня пронзительным взглядом и спросил: „Девушка, вы хоть понимаете, что написали? Вы что, сума сошли?“ А я была образованная и ответила, что и сам Ленин был из дворян. Так или иначе, он не заставил меня переписывать ту анкету.

Патриотизм был настоящим, и это вовсе не преувеличение. Мы все сражались за родину. Я никогда не слышала чтобы кто-нибудь кричал в бою „За Сталина!“ или даже „Ура!“ Многие носили на шее кресты.

У некоторых были в мешочках на шее иконки. Армия-то состояла большей частью из крестьян. Люди пытались найти способы избежать призыва — возможно, не юноши, а их родители, которые понимали, что фронт означал смерть»{629}.