Читать онлайн «Партизанское движение в Приморьи. 1918—1922 гг.». Страница 45

Вот корейская фанза. К ней со всех сторон из-за кустов стекаются в белых долгополых халатах корейцы и корейки. Желтые однообразные скуластые лица; на головах лоснящиеся, завитые в комочек на макушке волосы. Ватагой расселись на корточках подле стен, телег и яслей; сопят насаженными на аршинные мундштуки ганзами (медные трубки). Здесь не встретишь того настроения, как на русской сходке; нет той бодрости, будто какая-то настороженность, нерешительность охватила всех. Забитые нуждой и тягчайшим трудом, корейцы не успели еще выпрямить свои спины, стать во весь рост и почувствовать себя равноправными гражданами — строителями новой жизни. Митинг открыт. Дробью рассыпается речь воспламененного оратора, молодого корейца; долетают знакомые слова: «советы», «социализм». По окончании речей производятся выборы представителей на съезд. Делегатами избраны партизаны-корейцы, ставшие в общую когорту бойцов, грудью защищающих право на новую свободную жизнь.

Созыв съезда влил живительную струю в жизнь ольгинца дал ему новую информацию о положении в стране, о Колчаке и о прочем. Все ожило, забродило, загудело как рой пчел.

Заглянем теперь на Сучанские каменноугольные копи и посмотрим, что творилось там.

В Сучане, где пролетарское ядро насчитывало до 21/2 тысяч человек (а вместе с семьями рабочее население достигало до 7 000 человек), после падения советов в 1918 году не было, кажется, такого дня, когда агенты «истинно-русского правительства» не напоминали бы усиленнейшим образом о себе, когда они не шмыгали бы по баракам и хибаркам, разыскивая то бывших красноармейцев спасского фронта, то новых подозрительных лиц, берущих курс налево, поглядывающих в сторону партизан. Облавы, обыски, допросы, аресты и всякие иные скорпионы постоянной угрозой висели над каждой рабочей семьей, попавшей под подозрение полицейских ищеек. Много рабочего молодняка влилось сразу же с осени в первые партизанские отряды и осталось там до конца. На Сучане, под крылышком интервентских гарнизонов, тепло приютилась русская полиция с Любеком во главе; она-то и рыскала около рабочих хат и одного за одним выхватывала попавших на заметку, арестовывала и высылала для уплотнения владивостокских тюрем. Рабочие организации были придушены окончательно. Они не могли созывать общих собраний, а если иногда, весьма редко, начальство милостиво разрешало это, то обычно такие собрания наводнялись вооруженными японскими солдатами. Полицейские шпики чувствовали себя здесь как рыба в воде, и рабочие, конечно, не могли на таких собраниях и рта разинуть. Материальное положение рабочих, по мере укрепления партизанства, становилось все хуже: до этого крестьяне окрестных сел всегда возили на рудники массу продуктов для продажи рабочим; теперь же, когда аресты и обыски с мучительными допросами применялись почти к каждому приезжавшему на рудник крестьянину (который обычно рассматривался хранителями порядка как подосланный «красными бандами»), крестьяне прекратили поездки, и вследствие этого местные торговцы Шедько, Кравченко и другие, как говорится, драли шкуру с рабочего. Эти рвачи умышленно натравливали полицейских псов на приезжавших с продуктами крестьян, чтобы самим больше получать барышей. Рабочие иногда сами ходили и ездили за покупками в села, но и это вскоре было пресечено властями. Администрация рудников (сначала Егоров, потом Пак, управляющий копей) вместе с полицейщиной ухватила рабочих за горло. Жалованье, не говоря уже о его нищенском уровне, выдавалось с большими задержками, чем рабочих еще более ставило в зависимость от торговцев.

На таком фоне материально-правовых условий проходила жизнь сучанского шахтера. Кроме сопок некуда прыгнуть, некуда уйти с рудников. Искать защиты? Где? У кого? Сведенный почти на-нет, еле-еле прозябавший профком горняков тщетно обивал пороги завов и управлений, добиваясь улучшения материального положения рабочих; это было все равно, что биться в стенку лбом. Отчаянное положение рабочих толкало их на единственный путь — «браться за винтовку и драться в открытом бою». Насколько сильно бывало порой озлобление шахтеров против интервентов, белогвардейщины и того режима, в котором задыхалось все живое, можно судить по следующему случаю. Как-то весной сучанский шахтер-партизан Александр Третьяков возвращался с рудника в отряд. На участке дороги от рудника до дер. Ново-Веселая постоянно ходили японские дозоры (патрули). Третьяков, горя ненавистью к интервентам-«макакам», решил убить японского солдата и с этой целью заблаговременно положил в карман пару хороших камней (с оружием на рудники никого не пропускали). Около дороги сидели на солнышке два японских солдата. Партизан, притворившись пьяным, завел с ними разговор, а затем попросил покурить. Улучив удобный момент во время беседы, Третьяков ударил камнем по голове одного японца и поспешил выхватить у него из рук винтовку. Другой японец набросился на партизана со штыком, но Третьяков, избегая выстрелов, схватил голыми руками за ножеобразный японский штык и, несмотря на сильные порезы рук, мгновенно добрался до горла и этого солдата и, свалив его на землю, камнем же раздробил ему череп. Добив до смерти обоих солдат, Третьяков стащил их в ручей, а сам, захватив все добытые трофеи — 2 винтовки, патронташи и прочее, явился с победным видом во Фроловку, где ему была сделана перевязка ран. Этот случай долго был предметом разговоров в партизанских отрядах, именно как показатель безграничной ненависти рабочих ко всем душителям революционной борьбы.

Профкомцы часто приходили за различными советами в Ревштаб. Оказать какую-либо реальную помощь мы рабочим, конечно, не могли и лишь, подбадривая, призывали их к оружию, а затем повели подготовку к стачке. Мелкие конфликты, возникавшие в атмосфере такого режима, ничего кроме нового зажима и репрессий не давали. Частичная забастовка тоже ничего рабочим дать не могла, а для организации общей стачки нужно было преодолеть некоторые косно-настроенные группы рабочих шахт. Дело в том, что среди сучанцев-углекопов было не мало семейных рабочих из крестьян окрестных деревень, променявших серп на кайлу и кирку. Здесь они имели свои домишки, коровенку, лошадку и проч. Вот именно у такой, хотя и не многочисленной прослойки рабочих и наблюдались консерватизм, косность и паника перед последствиями забастовки. Эти полурабочие-полукрестьяне тормозили разрешение вопроса о всеобщей стачке на копях. Но все же работа по подготовке стачки была начата. На помощь конспиративно существовавшему стачкому, в который входили от рабочих тт. Бутсавва, Петр Бондаренко и Новиков, Ревштабом были командированы на рудник тт. Слинкин И. В. и Гоголев (Титов М. В.). Этой пятерке удалось созвать небольшое собрание влиятельных рабочих и служащих и выработать, применительно к директивам Ревштаба, платформу для призыва рабочих к забастовке. Помимо экономических требований о регулярной выплате зарплаты и увеличении ее в зависимости от понижения курса денег, в основу платформы были положены требования политического порядка: очистка рудников и железных дорог до Владивостока от русских и интервенционных войск, невмешательство в русские дела со стороны войск иностранных государств, вывод интервенционных войск из Сибири и Дальнего Востока. Лозунги эти попадали, что называется, в самую точку, так как вокруг них нетрудно оказалось объединить и отсталые группы рабочих, которые пошли на забастовку, расценивая выставленные требования как удовлетворяющие их «патриотическим» чувствам. На самом же деле эти требования и лозунги по существу были наполнены до конца революционным содержанием.