Читать онлайн «Жданов». Страница 102

10 февраля 1940 года, когда начался успешный штурм линии Маннергейма, в ЦК на имя Сталина, Молотова, Жданова, Андреева и Маленкова поступила докладная записка секретарей Союза советских писателей Валерия Кирпотина — бывшего секретаря Максима Горького, и Александра Фадеева под суровым заголовком: «Об антипартийной группировке в советской критике»:

«Условия работы советской критики нельзя считать вполне нормальными. Несколько лиц, организованных как группа, оказались в исключительно привилегированном положении в области критики. В их руках всецело находятся "Литературный критик", единственный литературоведческий и специально критический журнал на русском языке в СССР, "Литературное обозрение", единственный библиографический литературный журнал. Группу поддерживает газета "Советское искусство". Группе покровительствует работник литературного отдела "Правды"… что отражается на подборе лиц, приглашаемых для сотрудничества… и что используется группой для муссирования слухов об оказываемой им будто бы партийной поддержке»{322}.

Примечательно, что среди лидеров этой тёплой группы неплохо устроившихся литкритиков особо был отмечен Георгий Лукач, венгерский эмигрант-коммунист, сын принявшего лютеранство еврейского банкира. Литературный критик был широко известен в то время и как европейский философ Дьердь Лукач, основоположник «западного» марксизма, используемого для критики сталинизма «слева».

Помимо конкретного обвинения группы литкритиков из центральных изданий в создании «литературной мафии», проталкивавшей своих и зажимавшей чужих, Фадеев и Кирпотин оснастили свой анализ обвинениями в духе дискуссий того времени: «отказ от теории классовой борьбы при оценке литературных явлений», «стремление оторвать советскую литературу от политики»… Они подкрепили эти ярлыки весьма наглядными примерами, которые, будучи спорными, отнюдь не являются надуманными. В частности, одного из таких литкритиков обвинили в том, что он «…совершенно обходит классовую борьбу в России начала XX века и даёт чисто психологический анализ творчества поэта-декадента, по формуле "всё понять — всё простить"».

Аналитическая записка, несомненно, должна была встретить полное понимание нашего героя, совпадая с его литературными вкусами и политическими убеждениями. Всё литературное и прочее «декадентство» товарищ Жданов откровенно и открыто не любил. В конце года, 26 ноября 1940 года, на заседании Оргбюро ЦК ВКП(б) он сделает доклад о том, что «литературная критика и библиография, являющиеся серьезным орудием пропаганды и коммунистического воспитания, находятся в крайне запущенном состоянии»{323}. Чтобы парализовать такие «мафии» критиков и исключить саму возможность их появления, не допустить сведения деятельности литературных рецензентов «к критике ради критики» растущей советской литературы, было принято весьма радикальное решение. Отныне критики должны были работать вместе с писателями в соответствующих секциях Союза писателей — прозы, поэзии и драматургии. «Созданная искусственно» секция литкритиков ликвидировалась. Издание специализированного журнала «Литературный критик» решено было прекратить, вместо этого создавались постоянные отделы критики и библиографии в редакциях литературно-художественных журналов и всех центральных газет. Этим отделам рекомендовалось сосредоточить усилия на библиографии, публикации рекомендательных списков литературы по тем или иным наукам, обзоров книжных новинок и т. п. Таким образом, вместо интеллектуальных упражнений для узкого круга «эстетов» отделы критики всех СМИ включались в деятельность по повышению общего культурного уровня массового читателя.

Вспомним, что старый шадринский друг нашего героя и его политический противник, бывший эсер Николай Здобнов в 1930-е годы стал одним из крупнейших специалистов-библиографов. Тогда в стране только появились механические вычислительные машины, и именно Здобнов первым предложил создать на их основе единый справочно-библиографический аппарат по всей книжной продукции СССР…

Андрею Александровичу представлялись и другие поводы лягнуть нелюбимые им явления культуры. 25 сентября 1940 года управляющий делами ЦК ВКП(б) товарищ Крупин представил на имя Жданова докладную записку «О сборнике стихов Анны Ахматовой». Ленинградское отделение издательства «Советский писатель», находившегося в ведении Союза писателей, в мае 1940 года выпустило солидный сборник стихов поэтессы. Как позднее вспоминал будущий доктор искусствоведения, а тогда референт литературной секции Комитета по сталинским премиям Виталий Виленкин, сборник Ахматовой «стал событием для старой интеллигенции и совершенно ошеломил студенческую и литературную молодёжь»{324}. Скажем мягко, Виленкин, приятель Ахматовой и личный секретарь Немировича-Данченко, один из создателей Школы-студии МХАТ, под «студенческой и литературной молодёжью» подразумевал только свой круг общения — людей, близких к искусству и чуждых всему иному. Их мнение, как и позиция «старой интеллигенции», несомненно, заслуживает уважения и внимания. Но в наши дни — не побоимся этого слова — тоталитарно господствует взгляд на историю культуры именно этого среза общества. Настолько тоталитарно, что создаётся впечатление полного отсутствия в социуме тех лет совсем иных вкусов и мнений. Точнее, по господствующей версии, иные взгляды присутствуют только у партийных чиновников, которые гнобят творцов не иначе как по врождённой черноте своей души.

Но реальность несколько сложнее этой версии. Тот же Дмитрий Васильевич Крупин отнюдь не родился бюрократом правящей партии. Ровесник Жданова, в юности он был народным учителем в Вятской губернии. Мировая война сделала его прапорщиком, а огонь Гражданской войны — комиссаром стрелковой бригады. Энергия социального взрыва превратила в партийного босса обычного школьного учителя.

Значительная часть провинциальной русской интеллигенции начала XX века, к которой принадлежали и Жданов, и Крупин, и великое множество иных партийных и беспартийных людей, имела вкусы, радикально отличавшиеся от навязываемого нам ныне стандарта Серебряного века. Тот же «старательно забытый» крестьянский поэт Спиридон Дрожжин был им несравненно ближе и ценнее всяческих символистов и акмеистов с имажинистами.

После революции эта искренняя неприязнь к столичной «салонности» с её «аристократическими» замашками, особенно остро воспринимавшимися разночинной интеллигенцией полуфеодальной империи, трансформировалась в решительное неприятие тех, кто был чужд будням строительства нового общества. Ведь это новое общество строилось во многом потом и кровью той самой провинциальной интеллигенции, некогда ушедшей «в социализм». Накануне великой войны сюда примешивался ещё один немаловажный момент — осознание того, что в период тяжёлых испытаний уж точно не нужны будут рефлексирующие неврастеники и сторонние созерцатели. Нужны будут люди, способные своё творчество сделать средством достижения победы, мобилизовать во имя высокой цели человеческие характеры и чувства.