Читать онлайн «Воспоминания о русской службе». Страница 64

После обильной трапезы охота продолжалась тем же способом. Еще дважды стадо было обстреляно, так что всего мы уложили восемь дзеренов, причем двух убил я. Удивительна ловкость монголов в обращении с луком и стрелами. Два из шести дзеренов, убитых во второй половине дня, были ранены, и монголы, устремившись за ними в погоню, добили их из лука, стреляя с седла на полном скаку.

В Урге я пробыл еще два или три дня. Там я познакомился и с несколькими именитыми учеными. Один из них, Чжэн-сян, как живой стоит у меня перед глазами. Этот высокий смуглый мужчина лет тридцати пяти не раз совершал далекие путешествия в Тибет, в Лхасу, несколько лет там учился, а затем вернулся в Ургу как обладатель высшего звания ламы-лекаря.

По приглашению практикующего в Петербурге бурятского лекаря Бадмаева{62}, весьма знаменитого в высших слоях петербургского общества, Чжэн-сян ездил и в Санкт-Петербург. Он очень увлекательно рассказал мне о своих путешествиях в Тибет и Россию и о полученных там впечатлениях. Мне было легко общаться с ним, потому что он свободно владел русским и говорил как человек образованный. У него было и много медицинских книг на русском языке, к тому же он выписывал два журнала — «Синодальный вестник» (орган Священного синода) и медицинский журнал.

О Бадмаеве он отозвался как о человеке очень умном и ловком, в какой-то мере знакомом и с европейской медициной, но лучше всего постигшем науку лечения высокопоставленных сановников, причем не только от болезней, но и от иных неприятностей. О настоящей ламаистской медицине Бадмаев знал немного, по монгольско-тибетским оценкам заслуживал разве что звания аптекаря; целебные травы он знает, но понятия не имеет, как они действуют на человеческий организм.

Ламаистская медицина складывается из точного эмпирического знания всех свойств растений на разных стадиях их развития с учетом места, где они произрастали, и времени, когда они сорваны, — однако же, химии она не знает. Натуропатия посредством солнца, воздуха, воды и расположения планет развита у лам необычайно высоко, и результаты, каких они достигают, просто поразительны. Так, например, я видел, что при обморожениях удается с помощью компрессов из листьев предотвратить гангрену и сепсис — отпадают только полностью отмороженные участки плоти, а обнажившиеся кости затем безболезненно спиливают. Лекари-ламы утверждают, будто умеют исцелять туберкулез и рак.

Я знавал одну даму, жену моего коллеги, которая, по приговору многих европейских врачей, в силу неизлечимой женской болезни не могла иметь детей. Вместе с мужем эта дама приехала в Ургу, так как муж ее был назначен представлять российские интересы при дворе хутухты (таков был итог миссии, порученной мне бароном Корфом). По моему совету дама обратилась к Чжэн-сяну, он назначил солнечные и лунные ванны, в определенные часы полную темноту, определенную диету и какие-то толченые травы для приема внутрь, и уже через полтора года она без осложнений родила сына, а затем и еще троих здоровых детей. По ее рекомендации к Чжэн-сяну ездили и другие дамы, которым он тоже помог.

На мой вопрос, почему он не остался в Петербурге, Чжэн-сян ответил: «Я не дипломат, я просто лекарь, умею только по-настоящему лечить больных, но не тех, кого сперва нужно сделать больными, в чем так преуспел Бадмаев. Вдобавок я лама и должен учить других в моем монастыре».

Моэтус тоже потратил время с пользой, завел множество друзей как среди лам, так и среди чиновников-чанем и выяснил много интересного и нужного о торговле. Я сам в беседах с влиятельными особами и с хутухтой в Урге тоже все больше убеждался, что, не говоря о многом другом, уступка требованиям читинского губернатора Хорошхина милитаризовать туземные народы, т. е. превратить их в казаков, очень сильно навредит политическим устремлениям барона Корфа в Монголии.

У хутухты я побывал еще два раза. И однажды он при этом осведомился, не будет ли барон Корф возражать, если он посетит бандидо-хамбо-ламу в Гусиноозерском дацане. Ему очень этого хочется, но высокий совет против, ссылается на то, что он еще не побывал в Пекине, — у него же нет ни малейшего желания туда ехать. И шепотом сказал мне через своего «гофмейстера»: «Я терпеть не могу старую императрицу, она злая женщина».

Я ответил, что барон Корф, несомненно, будет рад приветствовать его в России как своего гостя, но для своего путешествия он должен выбрать такое время, когда барон Корф будет в Забайкалье, ведь генерал-губернатор человек очень занятой, много разъезжает по краю и в Забайкалье попадает довольно редко.

Хутухта проявил большой интерес и к нашей охоте на дзеренов, о которой очень подробно меня расспрашивал. Историю о застреленном козле и последующем суде и схватке он выслушал со всеми подробностями и был полностью на стороне ламы. Я спросил, доводилось ли ему самому охотиться на дзеренов, и он ответил, что охотился, только не стрелял, ибо сам животных не убивает. Зато он очень любит стрелять из лука или из ружья по движущимся мишеням и скакать на хороших лошадях.

Как я узнал, окружение не позволяет ему свободно разъезжать по округе. Его божественность держат вдали от народа, он любуется играми и праздниками, но не участвует в них и принимает лишь паломников, которые приходят к нему за благословением. Обычно его окружают только ламы и чуни.

Прощальная аудиенция сопровождалась теми же торжественными церемониями, что и приветственная. В дацане прошло богослужение, во время которого хутухта восседал на троне и присутствовали все сановники. Мне указали кресло рядом с возвышением, где восседал Его святейшество, — оттуда я мог видеть всю церемонию. Музыка сменялась хоровой декламацией, в промежутках читали длинные тибетские молитвы, которые, как мне объяснили, призывали благословение небес на царя, на его наместника барона Корфа и на мое благополучное возвращение домой.

Когда богослужение закончилось, мне преподнесли два больших ящика, обернутых упомянутыми выше хадаками. Ящики открыли и показали мне ответные дары, предназначенные для барона Корфа. В одном были драгоценные бурханы — старинные, очень красивые и ценные священные изображения из золоченой бронзы, наполненные чудотворными изречениями, и иные предметы ламаистского культа. Во втором — пятьдесят четыре картины, писанные по шелку, каждая размером 0,5×0,5 метра; развешенные рядом, они составляли храмовое панно — изящно выписанные сцены из жизни Шакья-Муни{63} и его учеников, — а изготовили их ламы частью в Тибете, частью в Урге. К каждой из картин прилагался пояснительный текст, начертанный на особенной шелковой бумаге. Все это был плод многолетнего труда, представлявший редкостную художественную ценность.