Читать онлайн «Воспоминания о русской службе». Страница 108

Просматривая досье, я с ужасом осознал, сколь многие материалы здесь казались подозрительными. Во-первых, временное совпадение решающего заседания совета министров в Красном Селе в конце июля и моего внезапного тайного отъезда в Германию, а равно и обстоятельство, что в это время царскосельское земство действительно имело телефонную связь со штабом в Красном Селе.

Далее, мои встречи с имперскими немцами в Петербурге и Вильне, а также то, что топограф, слывущий шпионом, в означенное время опять-таки находился в Польше.

Но самые тяжкие подозрения я навлек на себя тем, что в телеграфной корреспонденции с браковщиками в польском имении и между собой мы, защищаясь от еврейского консорциума, прибегли к сокращениям, какими по воле случая пользовалась в своих депешах подлинная сеть германских шпионов.

Все телеграммы, содержавшие такие сельскохозяйственные обозначения, были вытребованы из телеграфных отделений, оттого и мои депеши тоже попали в руки контрразведчиков, которые при желании могли истолковать их так, что я представал членом шпионской организации.

Усугублял подозрения и тот факт, что мне удалось вернуться из Германии, тогда как почти все остальные российские подданные были интернированы.

Когда штаб главнокомандования еще и присовокупил к вышеупомянутому обвинительному материалу переводы моей конфискованной корреспонденции, по небрежности и злокозненности искаженные, великий князь Николай Николаевич, притом что хорошо знал меня лично, не мог не признать меня виновным.

Все же одно приятное известие выпало на мою долю: земство, несмотря ни на что, осталось преданным мне. Пока я сидел в заключении, оно постоянно старалось ободрить мою жену и помочь ей, меж тем как многие из давних знакомых от нее отвернулись. Здесь я также почитаю необходимым с благодарностью упомянуть супругу великого князя Владимира Марию Павловну, мекленбургскую принцессу{122}, которая бесстрашно приняла участие в моей покинутой семье и продемонстрировала, что не верит в мою виновность.

Гласные и служащие моего земства очень хотели, чтобы я остался на должности и даже намеревались подать Его величеству соответствующее прошение. Но я слишком много пережил, чтобы и впредь делать себя объектом произвола и безумной ненависти к немцам. Я передал дела своему заместителю, молодому уездному помещику Борису Павловичу Корнееву{123}, который, пройдя мою школу, продолжил руководство земством. Я чувствовал себя спокойно, зная, что он управляет уездом так же, как я. В 1918 году его расстреляли большевики.

Когда я прощался с земством, вместе с адресом, где отмечались мои усилия и заслуги перед земством, сотрудники вручили мне на память массивный золотой портсигар, на котором были выгравированы подписи дарителей. Позднее этот портсигар перекочевал в карман одного из большевистских комиссаров. Для меня этот подарок представлял особенную ценность, ведь даже самая неприметная учительница из дальней деревни и та настояла внести свою лепту. Чувство единения с моими тогдашними сотрудниками живет во мне по сей день, сколь ни разбросала нас жизнь.

Передав пост председателя земства моему преемнику Корнееву, я очень скоро вместе с семьей переехал в Петербург. Моя дочь Ирена с началом войны вступила сестрою милосердия в основанный царицей Александрой Феодоровной и носящий ее имя сестринский орден. Вместе с императрицей и великими княжнами она работала в придворном лазарете, но была откомандирована царицей в военный лазарет, на собственные средства оборудованный богатым голландцем ван дер Балцем в бывшем дворце великого князя Алексея Александровича. В Царском Селе нас ничто более не удерживало. Два моих сына тоже служили в армии — старший, Альфред, морской офицер, на миноносце в Ботническом заливе, под командованием адмирала Колчака{124}; младший, Аксель (Акки), в гвардейском драгунском полку в Польше. Мы с женою остались одни. Пассивные зрители великой драмы, какою была для нас война, мы страдали вдвойне — ибо, душою немцы, были нашей честью привязаны к российскому императорскому дому. Те же чувства испытывали и наши дети, но все трое исполняли свой долг там, куда поставила их война, притом, быть может, честнее и преданнее иного русского.

Альфред, мой старший сын, в 1917 году ради царицы поставил на карту свою жизнь: когда царь во Пскове отрекся от престола, царица, всеми покинутая, брошенная на произвол красных орд, осталась в царскосельском дворце с больными детьми. Великий князь Кирилл, начальник ее лейб-гвардии из полка гардемаринов, приказал охране покинуть дворец и перейти в распоряжение красного правительства в Петербурге. Единственные, кто отказался покинуть беззащитную царицу, были мой сын, некто фон Крюгер и князь Голицын. Они остались и защищали царицу от революционеров, пока ситуация не стабилизовалась настолько, что во дворце можно было разместить надежную охрану. Позднее мой сын Альфред до конца сражался с большевиками в колчаковской армии. Он умер от сыпного тифа в 1919-м под Иркутском, во время отступления, когда сопротивление колчаковской армии было сломлено и в страшную зимнюю стужу ей пришлось отходить на тысячи верст на восток в боях с наступающей Красной армией и напирающими со всех сторон красными бандами. Под огнем красных матросы поспешно похоронили Альфреда возле маленькой русской церкви недалеко от станции Тум, чтобы тело его не попало в руки красных. Альфред был флаг-офицером морского стрелкового полка и как таковой являлся заместителем полкового командира, также скончавшегося на марше от сыпного тифа.

Мой второй сын, Александр (Аксель, Акки), в начале мировой войны стоял со своим полком на польском фронте. Там он в 1915 году заболел тифом и был оставлен в обезлюдевшей деревне, в крестьянском домишке. Не имея никакой помощи, он все же одолел тяжелую болезнь и, еще слабый и полумертвый от голода, отправился в Россию. К счастью, ему встретился санитарный эшелон, шедший в Царское Село. Там в нем принял участие принц Ольденбургский{125}, поместивший его в частный лазарет, хотя прием заразных больных в лазаретах, которые в Царском Селе посещала царица с дочерьми, был строго воспрещен. Акки отмыли и уложили в удобную постель, когда в лазарет пришли две старшие великие княжны. Одна из них, Татьяна, которой стало особенно жаль исхудавшего юношу, присела на его койку и заговорила с ним. Она спросила, откуда он и чем хворает. Он откровенно рассказал все, что знал о перенесенной болезни; в санитарном эшелоне ему объяснили, что он, наверное, болел тифом. Они еще немного пошутили между собою. Когда же потом за обедом царица спросила великую княжну, что она делала и где побывала, Татьяна рассказала о молодом графе Кейзерлинге, который вернулся из Польши больной тифом, она, мол, посидела на его койке и побеседовала с ним. Императрица пришла в ужас! Великой княжне пришлось сей же час удалиться от стола, полностью переодеться, пройти тщательную дезинфекцию и выдержать укол. После этого по телефону было отдано распоряжение подробнейшим образом расследовать инцидент и установить виновника, нарушившего запрет помещать тифозных больных в царскосельских лазаретах. На моего бедного сына вновь надели старые лохмотья и разбитые сапоги; из уютной постели его вывезли далеко за город в одинокий инфекционный барак, бросили на соломенный тюфяк и оставили под присмотром неумелой сиделки и необученного санитара. Спасибо одному из моих земских врачей: он случайно увидел, как увозили Акки, и позвонил мне по телефону, а я тотчас поспешил к сыну, чтобы вызволить его из этого жуткого места, но удалось мне это с большим трудом. Ведь человек, попавший в барак, не мог выйти оттуда, пока его не признают здоровым либо, что бывало чаще всего, не отправят на погост. Только благодаря вмешательству великой княгини Марии Павловны и принца Ольденбургского мне все же отдали бедного Акки. Мы могли наконец-то забрать его в Петербург и обеспечить надлежащий уход.