Читать онлайн «Записки капитана флота». Страница 103

Господин Мур, получив наше согласие, тотчас стал сбираться в дорогу и закупать нужные ему для сельского житья вещи с весьма покойным духом и так рассудительно, как и в прежние времена, чему служители, приставленные к нему для примечания его поступков, не менее нас обрадовались, ибо теперь, получив покой, думали они, не нужно им так строго за ним присматривать, чтоб он не лишил себя жизни.

Господин Мур любил стрелять и просил позволения пользоваться сим удовольствием. Одному из приставленных к нему служителей велено было носить за ним ружье и, когда он увидит птиц, давать ему оное, не отходя от него ни на шаг, но как теперь он сделался совсем другой человек, то и приставленные к нему люди не считали за нужное иметь за ним прежний строгий присмотр.

Однажды, прогуливаясь по берегу Авачинского залива с ружьем, приказал он бывшему с ним солдату идти домой обедать, сказав ему с усмешкой, чтоб он ничего не боялся, ибо, если бы ему нужно было умертвить себя, он мог бы и дома это сделать ножом или вилкой. Солдат послушался господина Мура, но, приметив, что он долго не возвращается домой, пошел искать его и нашел на берегу помянутого озера не господина Мура, но тело, лежавшее в крови, которая уже замерзла. Платье его висело на стоявшем тут столпе, а подле него лежало ружье, в дужку которого под спуском вложена была палка. Это показывало, что он спустил курок ногами и выстрелил себе в грудь, где была большая рана.

По вскрытии тела нашли в сердце у него два куска свинца, которые он употребил вместо пули. На столе в его квартире найдена была бумага, в коей он пишет, что свет ему несносен и что он даже воображает, будто и самое солнце съел. Записка сия показывала, что временем находило на него сумасшествие, и что самоубийство учинил он не в полном уме. Таким ужасным образом несчастный офицер Федор Федорович Мур 22 ноября 1813 года кончил дни свои, имея от роду не более тридцати лет.

Справедливость обязывает сказать, что господин Мур был офицер редких достоинств: кроме наук, принадлежащих его званию, он знал разные иностранные языки и умел весьма хорошо рисовать. Он любил службу, которой себя посвятил, был усерден к ней и исправен в своей должности, в обществе все находили в нем приятного и веселого собеседника. Пятилетняя неразлучная наша служба до несчастного приключения, повстречавшегося с нами в Кунашире, хорошо познакомила меня с сим офицером. И если бы судьба не определила мне самому быть очевидцем его заблуждения, то я едва ли бы когда мог поверить, чтоб он был в состоянии впасть в такие поступки.

Над гробницей его мы все согласились своим иждивением поставить памятник со следующей надписью:

2 декабря я и господин Рикорд отправились на собаках из Петропавловской гавани в Петербург. Новый 1814 год встретили мы на той безлесной, пустой, необитаемой степи, простирающейся с лишком на 300 верст, которая в здешнем краю называется Парапольским долом[67], где в часто случающиеся здесь бури и метели нередко погибают путешественники.

В начале февраля после разных препятствий приехали мы в город Ижигинск[68], откуда господин Рикорд из усердия своего к службе по делам, до нее касающимся, добровольно воротился назад, а я, продолжая путь, 11 марта прибыл в Охотск, проехав всего расстояния на собаках более трех тысяч верст. Из Охотска сначала ехал я также на собаках, потом на оленях верхом, после на лошадях верхом же, а наконец, за двести верст не доезжая Якутска, поехал на повозках. Зимним путем достиг Иркутска в исходе апреля, а в половине мая отправился из сего города летней дорогой и приехал в Петербург 22 июля.

22 июля 1807 года я оставил Петербург и точно в том же часу (в 10 часов пополуночи), в котором ныне приехал сюда, следовательно, путешествия мои продолжались ровно семь лет.

Вскоре после моего приезда узнал я, что государь император соизволил всемилостивейше пожаловать меня в чин флота капитана 2-го ранга. Столь неожиданная высокая милость тем более меня удивила, что по беспредельному вниманию монарха к служащим во флоте за три года перед тем удостоился я получить за благополучное приплытие со вверенным начальству моему военным шлюпом «Дианой» по казенным препоручениям из Кронштадта до Камчатки и за сохранение в течение сего продолжительного путешествия здоровья служителей орден Святого Владимира 4-й степени.

Впоследствии государь император, обратив высочайшее внимание на службу всех офицеров шлюпа «Диана», всемилостивейше наградил: меня и господина Рикорда (получившего чин капитана 2-го ранга вместе со мной) пожизненными пенсионами по 1500 рублей в год и повелением напечатать записки о наших путешествиях на счет кабинета; лейтенантов Якушкина и Филатова орденами Святого Владимира 4-й степени; лейтенант Рудаков прежде еще был назначен на важный пост помощника правителя Камчатской области с разными преимуществами; штурманов 9-го класса Хлебникова, 12-го класса Новицкого и среднего, исправлявшего письменные дела 14-го класса Савельева, лекарей Брандта и Скородумова и констапеля Папырина пенсионами полного годового жалованья; экономического ученика Начапинского чином 12-го класса; шкиперского помощника Лабутина чином 14-го класса; нижних чинов, служивших во все время на «Диане», пенсионом полного годового жалованья, а бывших в плену четырех матросов таким же пенсионом с позволением оставить службу, когда пожелают. Прикомандированных же из Охотска – единовременной выдачей годового жалованья. Переводчик Киселев награжден прибавкой жалованья, а курильцу Алексею за его усердие к России пожалован кортик и вместо пенсиона по 20 фунтов пороха и по 40 фунтов свинца в год.

Повествование о моих приключениях в плену у японцев показывает уже, сколь малы и ограниченны были способы, коими могли мы получать сведения, относящиеся до сего народа и государства. Следовательно, всякое с моей стороны извинение перед читателем в краткости и недостатке замечаний было бы излишним. Я только за нужное нахожу заметить, что большую часть наших сведений о Японии мы почерпнули из разговоров с бывшими при нас переводчиками и стражами. Но как нередко случалось, что об одном и том же предмете один из них говорил то, а другой совсем противное, то все такие рассказы оставлял я без внимания, но брал в уважение токмо такие обстоятельства, которые были одинаковым образом нам рассказаны двумя или тремя японцами в разные времена, и сии-то замечания я здесь сообщаю публике. Если бы Япония была более известна в Европе, нежели как она в самом деле есть, то, конечно, я не смел бы поместить в моей книге столь недостаточного и малоудовлетворительного описания сего удивительного государства, но при нынешних сведениях, какие мы имеем о японцах, всякое известие о них, вероятно, будет благосклонно принято просвещенной частью общества.