Читать онлайн «Московский проспект. Очерки истории». Страница 84

«Семьдесят лет тому назад угол Третьей роты Измайловского полка и Забалканского проспекта имел такой же вид, как теперь, справа стояло опрятное миниатюрное строительное училище, что потом было переименовано в Институт гражданских инженеров, а слева высился огромный желтый пятиэтажный дом Николаева. В этом доме помещалось тогда Министерство путей сообщения. Дом этот не шел в то время в длину по Третьей роте: было всего по фасаду окон девять, затем красовались деревянные ворота, густо окрашенные охрой, а за ними – деревянный двухэтажный домик с широкими венецианскими окнами внизу и маленькими окошечками наверху. В этом домике я и родился 18 октября 1855 года», – писал в своих воспоминаниях писатель и драматург Петр Петрович Гнедич[254].

Московский проспект, 31. Фото 2013 г.

П. П. Гнедич (1855–1925) родился в Петербурге, в семье инженера путей сообщения. Учился в Академии художеств (1875–1879 гг., не окончил). Гнедич дебютировал в печати рассказами в журнале «Нива» в 1877 г. С конца 1870-х гг. печатал романы, повести, очерки, фельетоны, юморески, стихотворения, рецензии в газете «Санкт-Петербургские ведомости», журналах «Кругозор», «Шут», «Осколки» и многих других изданиях. Автор многих сборников рассказов, романов, пьес. Поставленная в Пушкинском театре в Москве пьеса «На хуторе» (1881 г., изд. 1883) многократно ставилась в различных театрах. Успехом пользовались постановки пьес с общей либеральной направленностью, сценической занимательностью, живым диалогом. Переводил трагедии Шекспира «Гамлет, принц датский», «Укрощение строптивой». В 1887 г. он основал и редактировал совместно с В. С. Соловьевым журнал «Север». Основатель и редактор «Ежегодника императорских театров». Председатель петербургского Литературно-артистического кружка (1893–1895 гг.), заведующий художественной частью театра Литературно-артистического кружка (впоследствии Театр Литературно-художественного общества), управляющий труппой Александринского театра (1900–1908 гг.). С 1914 г. – директор музея Общества поощрения художеств. В 1918–1919 гг. состоял членом репертуарной секции Петроградского отделения Театрального отдела Наркомпроса. Гнедич – автор многочисленных работ по истории искусства, объединенных в книгу «История искусств с древнейших времен» (т. 1–3, 1885, неоднократно переиздавалась), и мемуаров «Книга жизни. Воспоминания. 1855–1918» (Л., 1929).

П. П. Гнедич

П. П. Гнедич составил ценное описание дома своего детства и его окружения: «…Деревянный флигель, в котором жили отец с матерью, был „казенной“ квартирой. Из окна моей детской, выходившей во двор, я с раннего утра наблюдал чиновников в синих фуражках, вереницей бежавших на службу. Тогда служба начиналась в 9 часов утра, а в это время зимой в Петербурге еще сумерки. Чиновники бежали по морозу, уткнув носы в вязанные женами и матерями шарфы и подняв кошачьи воротники своих шинелей и пальто. Их фуражки с кокардой в зимнее время были на вате и даже с ушами, под мышками были вытертые, побелевшие кожаные портфели. Это бежали Акакии Акакиевичи, Кувшинные рыла, Яичницы и Подколесины. Летом они щеголяли в одних синих фраках с желтыми пуговицами, на которых сидели двуглавые орлы, и фуражки были без ваты. Чиновники старших чинов входили в подъезд со стороны улицы и поднимались по чистой лестнице, где бравый унтер с медалями и в красной ливрее исполнял с достоинством должность швейцара. Новое здание министерства на Фонтанке, у Обухова моста, еще строилось. Комнаты присутствия все были с покатыми полами, и полотеры очень усердно натирали их мастикой каждую неделю. В большом зале висело два портрета: Александра II и Николая I. Последний поражал своею странностью: происходило это оттого, что министр ради экономии распорядился написать голову Николая на туловище цесаревича Константина, а так как поворот ее не соответствовал повороту шеи, то голова казалась вывихнутой в позвонках. На стенах белели карты огромных размеров – Ладожского озера, Невы и Петербурга, и первые уроки географии я воспринял от отца по ним, когда по вечерам мы ходили по зданию, дабы убедиться, все ли в порядке <…>.

Забалканский (или Международный) проспект тогда назывался Большим Царскосельским, а до того Обуховским. Название Обуховского теперь сохранилось только за той частью его, что тянется от Обухова моста до Сенной площади. Он был шоссирован – и грязь на нем осенью и весной была непролазная. Грязь эта усиливалась тем, что он больше года разрыт был для прокладки газовых и водопроводных труб. В „ротах“, т. е. в улицах, примыкавших к нему с запада, не было ни водопроводных, ни газовых труб. Только первые дома, ближайшие к проспекту, обладали тротуарами, далее шли деревянные мостки с танцующими и поющими досками. Фонари в ротах были масляные, и их заправляли фонарщики ежедневно, возя лампы в большом зеленом ящике на крохотных колесах. По бокам рот тянулись заборы: деревянные дома, стоявшие тут с екатерининского времени, все сгорели во время огромного пожара, бушевавшего здесь в начале 50-х годов. По Большому Царскосельскому деревянных домов не было. Только на углу Второй роты стоял особняк в садике за деревянной решеткой: тут жил директор строительного училища Лишин, и в саду часто возился мальчик, его сын Гриша, впоследствии композитор и чуть ли не основатель мелодекламации. По воскресеньям в церковь строительного училища приходил Гриша в правоведской курточке со стариком отцом. У старика тряслась голова, но он был в генеральских эполетах и крестился истово. Сын спрашивал у отца позволения, шел к певчим на клирос и там, сразу почувствовав себя в своей стихии, с удовольствием выделывал детским голоском всевозможные фиоритуры. Мать моя по отцу была полька, но по-польски не говорила. Дед мой, Фердинанд Игнатьевич Смоленский, был православный и с великой армией воевал в 1814 г. в Париже. Я хорошо его помню. Это был невысокого роста старик, смело ездивший верхом, хотя ему было уже лет за семьдесят. Со стороны бабушки мать была в непосредственном родстве с Насакиными, Акинфьевыми и Гурко-Ромейко. Вследствие родни с Акинфьевыми, моя мать приходилась родней Гржибовским и Огаревым… Гржибовские переменили когда-то свою польскую фамилию на Грибоедовых, и Александр Сергеевич, автор „Горя от ума“, приходился поэтому матери тоже родственником. Семейное предание связывало „Горе от ума“ с „Мизантропом“ и особенно Чацкого с Альцестом, что явится понятным, если принять во внимание, что во дни юности А.С. участвовал в любительских спектаклях, где ставился „Мизантроп“, и Альцеста он играл не без успеха. Так это или нет, но моя мать наизусть знала все „Горе от ума“. У нее было крохотное издание его, конца тридцатых годов, с предисловием К. Полевого и массою многоточий: цензура не пропускала тогда таких возмутительных стихов, как – „чтоб чины добыть, есть многие каналы“, – или весь рассказ о дяде Максиме Петровиче и его поклоне Екатерине. Но мама знала наизусть и эти пропуски и декламировала постоянно…».