Читать онлайн «Холодная война: политики, полководцы, разведчики». Страница 161

— Если отправите в госпиталь, я поправлюсь.

— Слишком поздно, — повторил он и ушел.

Когда вьетнамцы выяснили, что отец сбитого летчика — адмирал, Джону Маккейну не позволили умереть. Его посадили в камеру с двумя другими американцами, которые думали, что он не протянет и недели. Маккейн потерял двадцать килограммов и полностью поседел. «Тяжело раненные во вьетнамском плену не выживали, вьетнамцы просто не считали нужным их лечить. Нам, выросшим в Америке, трудно было в этой грязи. Когда шел дождь, вода стояла на полу».

К нему пришел какой-то вьетнамский чиновник и объяснил:

— Тебе нужно сделать две операции. Если поговоришь с французским журналистом, тебе сделают операции, а если откажешься — не будет операций. Ты должен сказать, что благодарен вьетнамскому народу и просишь прощения за свои преступления.

«Француз пришел вместе с двумя операторами, — рассказывал Маккейн. — Вьетнамцы стояли рядом и говорили, что я должен сказать. Надо отдать должное французскому журналисту, он передал копию пленки моей жене. Ее показали по Си-би-эс. Через две недели мне сделали операцию на ноге. Сломанной левой рукой они не занимались. Она срослась сама.

Когда сидишь в одиночке, важно чем-то занять мозг. Кто увлекался математикой, производили в уме сложные вычисления. Я перебирал в памяти исторические события, рассуждая о том, когда и почему та или иная страна совершила крупные ошибки, а также думал о том, как следует Соединенным Штатам поступать в международных делах. Однажды я стал вспоминать имена всех трехсот тридцати пяти американцев, которые попали во вьетнамский плен. Я до сих пор их помню.

Меня часто спрашивают, как мне удалось запомнить все детали моей жизни в плену. Это не сложно, если сидишь в одиночке и у тебя нет иных впечатлений… И еще надо уметь противостоять дурному настроению. Однажды меня мучил геморрой, три дня я был в дурном настроении. А потом сказал себе: «Послушай, Маккейн, ты же никогда не слышал о том, чтобы человек умер от геморроя». Так что я просто забыл о нем, а потом все прошло само собой».

В июле 1968 года его отец-адмирал был назначен командующим всеми американскими силами на Вьетнамском театре военных действий. В Ханое решили освободить сына адмирала Маккейна. Это был бы заметный политический жест.

Ночью его повели на допрос и спросили:

— Хочешь вернуться?

«Они хотели отправить меня домой в тот день, когда мой отец займет пост командующего войсками, — вспоминал Маккейн. — Это выглядело бы очень гуманно. И кроме того, появлялась возможность сказать другим пленным: «Видите, сын человека, который ведет войну против нас, ушел домой и бросил вас тут. О вас, простых парнях, американское правительство так не заботится».

Я страдал от дизентерии и думал: выживу ли? Но я помнил свой долг офицера, который не имеет права принимать от врага подарки. Быть освобожденным из плена раньше товарищей — значит принять подарок. Через три дня ночью меня опять повели на допрос. На вопрос «Хочешь домой?» я ответил «Нет».

Они страшно разозлились. Меня повели к начальнику лагеря. В комнату набилось человек десять. Они стали меня избивать и дико веселились. Потом меня связали, и ночь я провел связанный. Четыре дня подряд они меня избивали и опять сломали левую руку. Они требовали, чтобы я подписал заявление о том, что я прошу прощения за преступления, совершенные против вьетнамского народа, и благодарен за гуманное обращение со мной…

Если ты попал в плен, ты не можешь осуждать свою страну. Ты ведь не сам по себе, ты представляешь вооруженные силы Соединенных Штатов и обязан хранить верность Верховному главнокомандующему. Но это были худшие дни в моей жизни. Я находился на грани самоубийства. И я согласился подписать текст».

В этом тексте он называл себя «гнусным преступником и воздушным пиратом». Потом Маккейн осуждал себя за эту слабость, считал, что совершил бесчестный поступок, но объяснял:

«Я понял то, что сознавали мы все, попавшие в плен: у каждого человека есть предел возможностей. Я достиг этого предела. Я был доведен до животного состояния. На две недели они оставили меня в покое. Я получил возможность отдохнуть и был готов противостоять им. Когда на тебя давят, со временем ты или больше поддаешься, или, наоборот, становишься крепче. Я ненавидел их так сильно, что стал крепче. Тюремщики хотели, чтобы я встретился с делегациями, их было много — кубинцы, русские. Иногда приезжали «борцы за мир» из Америки. Я отказывался с ними встречаться. Меня избивали. Я говорил: хорошо, я с ними поговорю, но скажу, как с нами обращаются…

Весной и летом 1969 года было особенно плохо. Двое пленных пытались бежать, но их поймали. Одного вьетнамцы забили до смерти. Убили бы и второго, но он был крепкий парень, в прошлом борец и боксер. Он выжил».

Пленные тоже были пропагандистским инструментом в холодной войне. Сначала в руках северных вьетнамцев, которые заставляли их публично каяться в преступлениях против человечности. Потом американцы подняли тему издевательств над сбитыми летчиками как пример бесчеловечности ханойского режима.

В октябре 1969 года содержание пленных улучшилось, потому что в мире заговорили о пытках, которым подвергают американских летчиков. Администрация президента Линдона Джонсона придерживалась линии: «Не говорим о положении военнопленных, чтобы им не повредить». Отношение администрации Ричарда Никсона было иным.

Министр обороны Мелвин Лэйрд продемонстрировал на пресс-конференции фотографии пленных и обратился к вьетнамским властям:

— В соответствии с Женевскими конвенциями вы обязаны отпустить всех больных и раненых пленных. Эти люди больны и ранены. Почему вы их не отпускаете?

Кое-кого отпустили. Когда на пресс-конференции летчики рассказали, как вьетнамцы обращаются с пленными, это произвело тягостное впечатление на общественное мнение.

«Вьетнамцы это учли, — вспоминал Маккейн. — Еды давали больше, не били. Раз в год нам разрешали получать посылку с витаминами. Можно было делать гимнастику в камере, и это помогало окрепнуть. Я мог сорок пять раз отжаться от пола и пару сотен раз сесть из положения лежа. Чем еще хороши физические упражнения? Устаешь и хорошо засыпаешь. А когда ты спишь, ты свободен.

Наступил день, который я никогда не забуду, — 18 декабря 1972 года. Все словно взорвалось — это по приказу Никсона начались бомбардировки. Мы видели, как горело небо. От взрывов наше здание трясло. Включились сирены. Мы были счастливы».

«13 декабря 1972 года переговоры в Париже был сорваны северовьетнамской стороной, — рассказывал Генри Киссинджер. — Ханой фактически решил прервать переговоры и продолжить войну в надежде на безоговорочную победу. Никсон и я вынуждены были вернуться к военному решению проблемы. Никсон выбрал стратегию непрерывных массированных бомбардировок с использованием самолетов Б-52.