Читать онлайн «Политики, предатели, пророки. Новейшая история России в портретах (1985-2012)». Страница 84

При этом он определенным образом детерминирован, если не в своих действиях, то в оценках его самого теми или иными своими прежними действиями. С одной стороны — он озвучивал идею переноса тела Ленина из Мавзолея и переименования станции метро «Войковская» и прилегающих одноименных объектов. То есть — обозначал в своей позиции солидарность с досоветскими секторами. С другой — активно выступал против атак на советскую историю и советские ценности.

Пока получалось примерно так: Россия — великая страна с великой историей. К несчастью — большевики во главе с Лениным разрушили славную старую Россию. Но затем они же, во главе со Сталиным, сделали ее еще более великой, разгромили фашизм, спасли от него мир.

Не оценивая эту трактовку по существу, можно отметить лишь ее сложность для политического позиционирования. Потому что советский сектор никогда не согласится и не простит Владимиру Мединскому каких-либо атак на то, что можно назвать «ленинско-октябрьской героикой», а «квазилиберальный», да и «дофевральский» — признания ценности советской эпохи.

В данном случае вопрос не о том, чтобы подсказывать Мединскому, какую идентификационную позицию выбирать на будущее — дважды доктор наук и сам может в этом определиться. Вопрос в том, что данная позиция задач «воссоединения истории» и национальной идентификации не решает.

И он попадает в эпицентр нескольких узлов. Первый узел заключается в том, что если действительно вести активную культурную политику, если превращать Минкульт в активное министерство — нужны деньги. Не на те или иные запланированные ремонты и реконструкции музеев — на программы развития и поддержки искусства, на политику поиска и выращивания талантливой молодежи, на государственные заказы в области кинопроизводства. На зарплаты актерам и работникам культуры, чтобы одни не метались между спектаклями в поисках того или иного подножного корма и съемок в рекламе, а вторые занимались творческой работой в своих музеях и институтах. А не изматывали себя поточными экскурсиями на стороне.

То есть — нужны деньги — и значительно большие, чем есть. То есть — нужно чтобы не только Мединский и наиболее интеллектуальные группы признали, что культура первична, но чтобы это восприняло и общество, и особенно власть, в том числе — ее финансовый блок.

Второй узел, точнее — другой узел, потому что они несоподчинены — это как раз вопрос отношения к истории. Потому что культуры вне отношения к истории не бывает. Здесь Мединский оказывается в определенного рода клещах — с одной стороны сразу после назначения удар по нему нанесли «квазилибералы», действительно подняв волну чуть ли не истерики по его поводу. Но с другой — одновременный удар нанесли и коммунисты, в лице Зюганова обвинив и в антикоммунистичности, антисоветскости, русофобстве. Заодно можно ждать удара и от «дофевральских ностальгентов».

Хотя со стороны тех, кто считает себя коммунистами и защитниками советского наследия, может быть, умнее было бы понять то просоветское, что защищает Мединский и с одной стороны поддержать его в этом, а с другой — опереться на это самим.

То есть — ему нужна некая интегрирующая историческая парадигма, некая база для определения которой у него есть.

Что у него есть?

Он понимает, что культура и история должны работать на интеграцию национального самосознания, а не на постоянное воспроизведение раскола.

Он понимает, что любой нации нужна версия истории, позволяющая своей страной гордится, а не считать себя вечными учениками, «прокаженным», которому постоянно твердят о никчемности его истории и культуры и предлагают пойти в ученичество к иным нациям и культурам — в основном существующим в нынешнем благополучном виде за счет того, что как раз Россия (СССР) их защитила (неоднократно) и дала возможность существовать как независимым и благополучным народам.

Он понимает, что нужно объединяющее видение отечественной истории и культуры, как восходящей линии, как истории и культуры великих достижений и подвигов, хотя проведенной и через преодоление огромных проблем и огромных препятствий. И это единство должно включать в себя, как самоценные, периоды дореволюционной и послереволюционной России.

Он понимает, что и история, и культура — это не абстрактно познавательные и развлекательные сферы. И одно, и другое — это информационное пространство, в котором ведется борьба: борьба за национальный суверенитет, борьба за самоуважение, борьба за состояние морального духа. И она ведется не в силу того, что кто-то сплел некий «русофобский заговор» — а в силу того, что у страны — есть конкуренты, которым не нужно, чтобы она оказалась сильнее их — а страна усиливается не только экономикой, но и верой народа в свои возможности, в свои прежние успехи и в свою возможность добиться новых.

Поэтому, когда его критики предъявляют ему обвинение в том, что он по изменению в своем отношении к истории на место самоценности фактов ставит значимость их политической интерпретации — прав он, а не они. Потому что есть история, как историческая наука, как часть процесса познания. Но есть ее использование в политических целях, когда те или иные факты, допускающие разную трактовку, используются для борьбы против твоей страны. И отдавать это пространство под контроль цивилизационных конкурентов — нелепо, как и нелепо под видом непредвзятости отдавать историю в качестве оружия в руки своих противников.

«Как лезвие меча история длинна, но память коротка ее как рукоять. Послужит лишь тому оружием она, кто сможет рукоять в своей руке зажать».

Факты не воюют с фактами — но их интерпретации воюют друг с другом. Есть основания полагать, что Мединский это понимает.

Вопрос в том, насколько он сможет это понимание воплотить в политике и работе своего министерства.

И третий узел проблем как раз и состоит в том, останется все это лишь личным пониманием Мединского, или реально воплотится в деятельности его министерства.

У него есть шанс. Есть множество проблем. Но есть и шанс. Стать неким новым Луначарским. Стать создателем новой культурной политики в стране, где четверть века никакой культурной политики не было вообще.

Многие из того, что для этого нужно — он, кажется, понимает. Вопрос в том, насколько ему удастся этот шанс реализовать.

После того, как Владимир Мединский в одном из интервью, оппонируя апологетике деидеологизации, высказал резко прозвучавшую, но вполне очевидную мысль, что человек без идеологии уподобляется животному — итак недолюбливающие его представители псевдолиберальных групп явно ощутили приступ ненависти в его адрес. То же «Эхо Москвы» один за другим стало вывешивать выпады в его адрес — более или менее озлобленные на том основании, что он предпочитает осмысленное искусство — бессодержательному.