Читать онлайн «Генерал Алексеев». Страница 137

Вскоре после заседания правительства для подтверждения политических позиций была опубликована еще одна декларация Добровольческой армии. В ней уже более четко прослеживались позиции, определившие в будущем основу политической программы Белого движения. Говорилось не только о «защите вместе с казачеством» от «немецко-большевистского нашествия… самостоятельности областей, давших ей приют и являющихся последним оплотом русской независимости», но и о «воссоздании Великой России». Подтверждалось следование идеям «восстановления русской государственности» и «доведения Единой России до нового Учредительного собрания, перед решением которого должны преклониться все классы, партии и отдельные группировки».

Результатом стало окончательное согласие донского правительства на легализацию Добровольческой армии в следующей форме: «Существующая в целях защиты Донской области от большевиков, объявивших войну Дону, и в целях борьбы за Учредительное собрание Армия должна находиться под контролем Объединенного Правительства и, в случае установления наличности в этой Армии элементов контрреволюции, таковые элементы должны быть удалены немедленно за пределы Области».

Разумеется, подобный «демократический статус» был лишь конъюнктурным прикрытием. Не случайно, с точки зрения военно-юридических норм, командование Добрармии провозглашало, что оно пользуется русскими воинскими уставами, изданными до 28 февраля 1917 г., то есть до событий Февральской революции и начала знаменитой «демократизации». Алексеева всегда отличало стремление к сохранению максимально возможной преемственности по отношению к сложившейся в России накануне революции военно-политической системе.

В этом отношении очень характерна его непоколебимая уверенность в том, что Добровольческая армия продолжает выполнять дело, начатое Российской Императорской армией в 1914 г., в «славные и трагические дни начала Второй Отечественной войны». Проанализировав последние полученные из могилевской Ставки сведения, 16 ноября Алексеев составил краткую записку о вероятных перспективах окончания войны в Европе. Среди выделенных генералом пунктов отмечались: «… война — до крайности, во имя чести России и верности союзникам …союзники будут продолжать войну …возможность присылки (в Россию. — В. Ц.) в феврале—марте 1918 г. английских, американских и японских войск …внутреннее положение Германии тяжелое. Большевизм коснулся и немецкой армии, запрещено братание …возможность в Германии социальной революции». Таким образом, победоносное для Антанты окончание войны, большая вероятность революции в Германии и неизбежность интервенции союзных войск в Россию предвиделись Алексеевым еще за год до окончания военных действий{102}.

В первые недели нового, 1918 г., года положение на подступах к Ростову и Новочеркасску продолжало ухудшаться. Малочисленные отряды Добровольческой армии и донских партизан не могли сдержать усиливающегося натиска отрядов Красной гвардии. Алексеев тяжело переживал растущие потери среди молодых добровольцев, особенно тогда, когда в обоих городах сотни офицеров демонстративно отказывались вступать в ряды белых сил. Выступая на похоронах первых погибших кадет и гимназистов-добровольцев Партизанского полка, он предложил поставить в их честь памятник (первый в истории Белого движения): «Грубый гранит, громадная глыба, а наверху разоренное гнездо с мертвыми орлами, и сделал бы надпись: “Орлята погибли, защищая родное гнездо, где же были в то время орлы!?”» Погибшие юноши приехали на Дон издалека, и их родители не были на погребении. Алексеев не только отстоял панихиду в Войсковом соборе в Новочеркасске, но и сопровождал похороны этих девяти «детских гробов» в братской могиле.

К началу февраля 1918 г. стало очевидным, что удержать фронт под Новочеркасском и Ростовом не удастся. Добровольческая армия отступала. 5 и 8 февраля в письмах Анне Николаевне, оставшейся в Новочеркасске, Алексеев не скрывал своих душевных переживаний: «Горсточка наших людей, не поддержанная совершенно казаками, брошенная всеми, лишенная артиллерийских снарядов, истомленная длительными боями, непогодой, морозами, по-видимому исчерпала до конца свои силы и возможность борьбы. Если сегодня-завтра не заговорит казачья совесть, если хозяева Дона не станут на защиту своего достояния, то мы будем раздавлены численностью хотя бы и ничтожного нравственно врага. Нам нужно будет уйти с Дона при крайне трудной обстановке. Нам предстоит, по всей вероятности, трудный пеший путь и неведомое впереди, предначертанное Господом Богом».

Передавая семье небольшую сумму денег и пожертвования на лазарет «Белого Креста», он писал: «Если мне не суждено вернуться и видеть моих ненаглядных, то знай, что мысль о тебе и детях была всегда мне дорогой и бесконечно близкой; с ней я пойду и к моей последней минуте, если она назначена мне именно теперь. Голова забита, и не могу молиться так, как я умел молиться в былые тяжелые дни моей жизни. Я всегда получал облегчение моему сознанию, моей душе. Но остатки, проблески молитвы обращаю на то, чтобы Господь помиловал Колю. Я все земное уже совершил; все мы еще не сделали всего, и я всем сердцем хочу, чтобы настала минута, когда, собравшись вместе, вы дружно помогли бы устроить новую жизнь, чтобы не было в ней нужды, чтобы в своей семье, среди своих — именно, всех сохранившихся еще — снова родилась радость… Благословляю тебя и девочек; жду твоего благословения и мысленного пожелания, чтобы Господь помог и спас»… «Дни 1915-го года не могут идти, по душевному состоянию, в сравнение с настоящими днями. Тогда картина была шире, грандиознее, а теперь — трагичнее, грустнее, а по последствиям — гибельнее для России… Дай Бог быть поспокойнее».

Добровольческая армия, не получая ожидаемой поддержки от казачьих полков, отказалась погибать на подступах к Ростову и Новочеркасску. Следует отметить, что еще 15 января, во время заседания Политического совещания Добровольческой армии, Алексеев заявил Каледину о возможности отступления с Дона. По воспоминаниям полковника Лисового, «в экстренном заседании Совета при генерале Алексееве войсковой атаман нарисовал тяжелую картину состояния области; еще более грустное впечатление создалось после доклада П.М. Агеева, и все это заменилось чувством некоторой неловкости после критики П.Н. Милюковым действий Войскового правительства и тихих, в ответ на критику, слов атамана: “Мы не за критикой сюда пришли… необходимо искать выхода, если есть еще какой-нибудь выход, а не критика…”»