Читать онлайн «Люфтваффе: триумф и поражение. Воспоминания фельдмаршала Третьего рейха. 1933-1947». Страница 107

Возникшее у военнослужащих наших частей чувство неуверенности и ощущение того, что они в любой момент могут быть атакованы, привели к выработке особой тактики защиты от нападений из засады. Вместо того чтобы дожидаться, пока в них начнут стрелять из какого-нибудь дома, наши солдаты стали нейтрализо-вывать возможных снайперов, заблаговременно открывая огонь по подозрительным строениям и ведя его до тех пор, пока противник не оказывался выведенным из строя. Это был единственный способ защититься от пули в спину. Особую важность приобрела для нас защита тыловых коммуникаций и обозов, а также безопасная перевозка раненых по дорогам и шоссе – нам необходимо было решить эти проблемы, чтобы избежать серьезных потерь.

Учитывая жестокость и антигуманный характер действий партизанских отрядов, в критический период я был вынужден отдать приказ о неограниченном применении против них любого оружия. Это было сделано для того, чтобы сократить те невероятно большие потери, которые мы несли из-за беспечности и совершенно неуместной мягкости, проявляемых нашими солдатами. Война против партизан неизбежно приводила к атрофии человеческих чувств, которая таила в себе большую опасность. Однако пытаться избежать ее было равносильно самоубийству.

Из принципа я воздержался от применения против партизан бомбардировочной авиации, которая, естественно, была бы наиболее эффективным средством борьбы с ними, – я не мог взять на себя ответственность за ущерб, который бомбардировки могли бы причинить мирным жителям в случае нанесения ударов по густонаселенным районам. Дальнейшие события показали, что подобная щепетильность весьма скупо вознаграждается благодарностью. В будущем такие соображения должны быть отброшены – если только партизанская война не будет повсеместно запрещена.

Особенности, характеризующие действия мятежников или партизанских отрядов, делают допустимыми с точки зрения международного права определенные меры, чуждые солдатам, воюющим на фронте. К сожалению, статьи Гаагской конвенции о наземной войне страдают известной неопределенностью на этот счет, существование которой частично компенсируется использованием туманного термина «обычаи войны». Вопросами, которые требуют прояснения, являются следующие: заложники и убийство заложников; ответные карательные меры, их характер, возможная степень суровости и ее зависимость от действий нерегулярных вооруженных формирований; коллективные меры и предварительные условия, необходимые для их применения; чрезвычайные декреты и юридическая процедура.

Должно быть ясно, что туманность международных правовых норм и имеющиеся в них лазейки в критические моменты приводят к неизбежным грубым ошибкам и ненужным жертвам с обеих сторон. Известно, что существуют различия в интерпретации тех или иных деяний между, к примеру, континентальным и англосаксонским правом. Поэтому формулирование соответствующих юридических норм антипартизанской деятельности таким образом, что ответственный военачальник не может применить их на практике, является не чем иным, как преступлением против духа закона. Многие из перечисленных выше действий, например ответные карательные меры, могут трактоваться по-разному, и потому решение об их применении должен принимать облеченный ответственностью командир после тщательного изучения конкретных обстоятельств дела.

Поскольку, в соответствии с германскими законами, отдавать приказ о применении карательных мер имели право только представители командного состава начиная от командира дивизии и выше, имевшие в своем распоряжении опытных советников, налицо были достаточно надежные гарантии против необоснованных репрессий. Однако факт остается фактом: солдат, которого только что пытались убить из-за угла и который ослеплен гневом, действует иначе, нежели педантичный прокурор или судья, которому на его скамье ничего не грозит.

Ежедневно поступавшие в органы армейской разведки донесения, сведения которых регулярно наносились на карту, свидетельствовали о неуклонном расширении зоны деятельности партизан и об их активизации. Они проводили по пять-шесть вылазок в день. В то время как диверсии, совершаемые на железных дорогах и на складах, уже стали обычным явлением, партизаны, помимо этого, прибегали к внезапным нападениям, места проведения и периодичность которых все время менялись в зависимости от ситуации на фронте.

По мере того как численность партизан росла, увеличивалось и количество «партизаноопасных» или «контролируемых партизанами» районов. Однако реальная угроза исходила из них только в тех случаях, когда деятельность нерегулярных вооруженных формирований напрямую увязывалась с событиями, происходившими на передовой.

После окончания войны германских солдат упрекали в большом количестве эксцессов и проявлений жестокости; множество подобных случаев стало объектом судебных разбирательств, которые почти всегда заканчивались тем, что обвиняемым выносился смертный приговор. Разумеется, после приведения этих приговоров в исполнение некому было пролить свет на этот весьма непростой вопрос!

Даже если сделать скидку на присущую итальянцам склонность к преувеличению и на то давление, которое все еще оказывают на общественное мнение лица, участвовавшие в детельности партизанских отрядов, где доминировали коммунисты, следует признать, что германской стороной также совершались чудовищные вещи. Но факт остается фактом: лишь в очень немногих, можно сказать, исключительных случаях были представлены убедительные доказательства вины немецких солдат. Вину за эксцессы и варварские действия, имевшие место в Италии, следует поровну распределить между партизанами, фашистскими организациями и группами немецких дезертиров, и лишь незначительная ее часть – если таковая вообще есть – может быть возложена на регулярные части германских войск. По всей вероятности, значительная часть случаев проявления чрезмерной жестокости произошла по вине отставших от своих подразделений военнослужащих, которые превысили допустимый предел самообороны.

Наталкивает на размышления тот факт, что только в нескольких случаях сведения о безобразиях такого рода – кажется, таковых было всего три или пять – доводились до меня по официальным каналам, а истории о преступлениях против гражданского населения, которые рассказывал мне Муссолини, после того как по моему настоянию их расследовала германская сторона, оказывались либо ложью, либо преувеличением. Частично это можно объяснить различиями в процедуре, обусловливавшими разную трактовку статей соответствующей конвенции (например, тех, в которых говорилось о применении репрессий, их допустимой жесткости и методах). Зачастую рассказы очевидцев противоречили друг другу, и немецких солдат признавали виновными только потому, что данные под присягой показания свидетелей, выступавших от имени германской стороны, заведомо признавались недостойными доверия, в то время как добытые не вполне законными методами показания свидетелей противоположной стороны просто принимались на веру.