Читать онлайн «Августейший бунт. Дом Романовых накануне революции». Страница 76

В том же письме Николай Михайлович еще раз возвращается к этой теме и подчеркивает, что он «решительно отказался принять участие в коллективном выступлении высочеств»[439].

Зачем обманывать Марию Федоровну – понятно. Она в любом случае будет интересоваться, почему Бимбо не участвует в великокняжеской борьбе за Дмитрия и Феликса. Сказать правду нельзя – заговор-то уже не только против Александры Федоровны, но и против Николая II, а этого вдовствующая императрица знать не должна.

Сообщив Марии Федоровне, что он, дескать, не при делах – «я все надеюсь, что Ники призовет меня», – Николай Михайлович едет на Кавказ.

Мельгунов предполагает, что об этой поездке стало известно царю, поэтому 31 декабря он и решил выслать Бимбо из Петрограда. И вообще «связью между “великосветскими” разговорами о дворцовом перевороте и аналогичными начинаниями, рождавшимися в общественной среде, легко мог явиться Николай Михайлович»[440].

Мельгунов, когда писал книгу, еще не знал опубликованных дневников Николая Михайловича, из которых ясно, что «сейчас же непосредственно после убийства Распутина» великий князь не мог уехать на Кавказ. Утром 24-го декабря он еще был в Петрограде. И 28 декабря он был в Петрограде. Остается только этот промежуток. Можно ли за четыре дня съездить в Тифлис и вернуться обратно?

Теоретически – да. Но Николай Михайлович ездил инкогнито – значит, не заказывал специального поезда, полагающегося великому князю. На обычном поезде в конце 16-го года, когда на железных дорогах развал и сутками простаивают даже вагоны с продовольствием, обернуться за четыре дня – невозможно. Если только Бимбо попросил самолет у своего брата Сандро, генерал-инспектора авиации. Это, конечно, шутка.

Да и мнение каких шестнадцати великих князей он мог представлять Николаю Николаевичу? В конце 1916 года было всего шестнадцать великих князей. Включая наследника Алексея. Высланного в Туркестан Николая Константиновича. Живущего в Англии Михаила Михайловича. И самого Николая Николаевича. Шестнадцать членов императорской фамилии – это те, кто подписал прошение за Дмитрия Павловича. Но эта цифра появилась только 29 декабря, когда Николай Михайлович должен был уже вернуться из Тифлиса.

Генерал Данилов в биографии Николая Николаевича (вышла в свет в 1930-м) пересказывает рассказ Хатисова и специально отмечает: «Прежде включения его в мою книгу я тщательно проверил собранные в нем факты путем расспроса лиц, причастных к нему и заслуживающих полного доверия». Про визит Николая Михайловича он пишет очень осторожно: «Совершенно инкогнито прибыло одно высокопоставленное лицо, высланное из Петербурга, которое, видимо, ознакомило великого князя Николая Николаевича с суждениями, имевшими место в среде царской фамилии…»[441].

Данилов не называет Николая Михайловича, хотя скрывать его имя смысла нет – оно названо в статье Хатисова. Видимо, Данилов не уверен, что «высокопоставленное лицо» – это Николай Михайлович. Если даже «высокопоставленное» и «высланное» лицо – Николай Михайлович, то это лицо не могло появиться в Тифлисе раньше января 1917 года, поскольку великий князь покинул Петроград и отправился в ссылку только вечером 1 января. А 4–5 января Николай Михайлович был в Киеве. Опять же – как успеть заехать в Тифлис и приехать в Киев за три дня? К тому же Киев великий князь посещал отнюдь не «инкогнито».

Получается, если встреча Бимбо с Николашей и состоялась, то где-то в январе, после 5-го числа. Теоретически, конечно, Николай Михайлович мог отлучиться из своего имения Грушевка и съездить на Кавказ. Но точно не в декабре. Не одновременно с Хатисовым. Не в тот период, когда заговорщическая активность великих князей достигла максимума.

А высокопоставленным лицом, о котором говорит Данилов, мог быть и Андрей Владимирович. В январе 17-го царь настоятельно рекомендовал ему поехать лечиться. Андрей уехал в Кисловодск, что тоже воспринималось как ссылка. От Кисловодска до Тифлиса гораздо ближе, чем от Петрограда.

Почему меня так интересует, была ли на самом деле встреча Бимбо с Николашей?

Во-первых, поездка Николая Михайловича – это единственное действие великокняжеских заговорщиков в направлении дворцового переворота, выходящее за рамки болтовни в столичных салонах. Выходит, никакой поездки в декабре, скорее всего, не было. Одни планы, одни разговоры. В том числе – с гвардейскими офицерами, через которых мысль о необходимости свергнуть царя проникла в солдатские массы.

Даже действия были бы лучше, чем эта непрерывная психологическая обработка, в результате которой все в Петрограде решили: Николай II править не должен. Это понимали «и я, и мой дворник», как говорил Кирилл Владимирович в мартовских «революционных» интервью.

Во-вторых, если поездки на Кавказ не было, то и фигура Николая Михайловича видится совсем по-другому. Никакого лидера великокняжеской фронды и связующего звена между августейшей и «обычной» общественностью не вырисовывается.

Бимбо не обманывал Марию Федоровну. Он действительно не принимал никакого участия в коллективных действиях великих князей по защите Дмитрия Павловича и Феликса. По той самой причине, которую излагал в письме. Болезненно самолюбивый Бимбо не мог смириться, что на первый план вышел не он, а какая-то Мария Павловна. Которую Николай Михайлович презирал и величал «представительницей Бошей». Вспомним и другие его отзывы о своих августейших родственниках.

Как Николай Михайлович отказывался участвовать в коллективных действиях в ноябре, так он отказывается и в декабре. Строит в голове «замыслы убийств», даже не зная, что другие великие князья заняты тем же самым. Не знает, поскольку заранее уверен, что от родственников нельзя ожидать «ничего, кроме глупости». Наверняка, он что-нибудь замышлял в эти дни. Тогда все что-нибудь замышляли. Но это никак не связано с лихорадочной активностью других великих князей. Николай Михайлович не лидер великокняжеской фронды, а отдельный центр интриг и заговоров.

У фронды не было и не могло быть лидера. Взаимная неприязнь, склоки и соперничество между разными ветвями дома Романовых оказались сильнее, чем ненависть к Александре Федоровне или страх перед надвигавшейся революцией, которую, впрочем, эти самые великие князья, не понимая того, усердно готовили.

Перелом у Николая Михайловича наступает только 28 декабря. Вечером его вызвал к себе министр двора Фредерикс и передал, что до Николая II дошли сведения о речах великого князя в Яхт-клубе. И если он не прекратит эти разговоры, то царь примет «соответствующие меры».