Читать онлайн «Из пережитого в чужих краях. Воспоминания и думы бывшего эмигранта». Страница 97

До последней минуты отъезда он не делился ни с кем своими мыслями и намерением теперь же и не откладывая вернуться на горячо любимую им родину.

На следующий после отъезда день эмигрантские газеты вышли с заголовком во всю ширину первой страницы: «Бегство Куприна».

Для так называемой «общественности» этот патриотический шаг был только «бегством» и больше ничем…

Со всех сторон неслось: — Измена эмигрантским знаменам!

— Куприн продался большевикам!

— Неслыханный скандал в эмиграции!

— Какая подлость, трусость, подхалимство, угодничество, предательство!..

Его бывшие сотоварищи по перу не отставали от других в этом хоре. Лишь некоторые из них с напускным добродушием робко заявляли: — Виновен, но заслуживает снисхождения.

Большинство считало его «виновным» без всякого снисхождения…

Известная до революции писательница Тэффи, юмористка большого размаха и таланта, разменявшая в зарубежье свой талант на мелочи и целиком перекинувшаяся в антисоветский лагерь, снисходительно бормотала: — Не выдержал, бедняга, нищеты!.. Поехал умирать в родную берлогу! Надеялся на лучшую жизнь! Мы все сами виноваты в этом бегстве: просмотрели, что человек умирает с голоду, и пальцем о палец не ударили, чтобы помочь ему… Теперь поздно лить слезы!..

В Париже долго жил и создавал новые повести и рассказы Иван Шмелев, которого высоко ценил Максим Горький. Ранние произведения его, в частности «Человек из ресторана», охотно читаются и теперь в наших библиотеках советскими читателями.

Шмелев известен как неподражаемый бытописатель замоскворецких «низов» дореволюционной эпохи. Безукоризненное знание специфического говора этих «низов» составляет одну из основных особенностей его литературного языка. Прославился он за рубежом целым рядом повестей и рассказов и иного содержания. Многие из них переведены на иностранные языки. Наибольшей славой пользовалась его повесть «Солнце мертвых» (Крым, 1920–1921 годы), которой при всей неприемлемости для советского читателя идеологического содержания нельзя отказать в блеске литературной формы. Но сколь бы велико ни было обаяние писательского таланта Шмелева, имя это у всех не погрязших в эмигрантском политиканстве вызывало чувство горечи. Горечь эта в некоторые периоды его жизни закономерно переходила в негодование и отвращение. В эмиграции был широко известен факт, что Шмелев перенес сильный психический шок в личной жизни в первые годы революции, который отбросил его в крайне антисоветский сектор русского зарубежья. Этого сектора он не покидал в течение почти трех десятков лет.

Да избавит меня читатель от обязанности рассказывать о некоторых его выступлениях и высказываниях в годы Отечественной войны. Тяжело и больно вспоминать об этих высказываниях, исходивших из уст русского писателя. После Победы он заявил, что «пересматривает свои позиции», занятые им во время войны, и признает «кое-какие допущенные им ошибки». По этому поводу можно сказать: «Лучше поздно, чем никогда»…

Перед моими глазами за 21 год моего пребывания в Париже прошла целая галерея зарубежных русских писателей и поэтов дореволюционных и послереволюционных. Перечисление их всех едва ли представит какой-либо интерес для читателя. Упомяну только о некоторых.

О Д. С. Мережковском я уже говорил в одной из предыдущих глав. Он и Зинаида Гиппиус умерли во время второй мировой войны, ни на шаг не отступив от занятой ими в первые годы после революции антисоветской позиции. Как писатель, он зашел в зарубежье в такие дебри мистицизма, что его последние весьма крупные по размерам сочинения просто недоступны пониманию обычного читателя.

В состоянии большой бедности, граничившей с нищетой, долгие годы во Франции подвизался К. Д. Бальмонт, один из крупнейших поэтов-символистов, в начале нашего века кумир русской читающей публики, а ныне почти совершенно забытый.

В число больших писателей метил и Михаил Осоргин, когда-то корреспондент газеты «Русские ведомости», а в эмиграции наряду с репортерством в милюковских «Последних новостях» уделявший внимание также и литературной деятельности. Им написано несколько романов, очень спорных по своей идеологии, но блестящих по форме. Он не без основания считался в эмиграции одним из самых крупных знатоков всех тонкостей и особенностей русского литературного языка. Издавал он свои романы и повести бесперебойно, пользуясь покровительством и поддержкой масонских организаций (он состоял членом одной из масонских лож).

Аркадий Аверченко, бывший некогда вместе с Тэффи одним из выдающихся русских писателей-юмористов, очутился в зарубежье, как и Шмелев, в крайне антисоветском лагере. Он умер в сравнительно молодом возрасте в середине 20-х годов, если не ошибаюсь, в Праге. Незадолго до смерти в результате тяжелой болезни глаз он почти совершенно ослеп. Духовная его слепота обозначилась гораздо раньше.

Непримиримым антисоветским деятелем был и некоронованный «король русского фельетона» киевский журналист Александр Яблоновский, занявший этот «трон» вскоре после смерти Дорошевича. До своей смерти, последовавшей в канун последней войны, он состоял постоянным сотрудником гукасовского «Возрождения». Я не запомню ни одного его фельетона, в котором не сквозила бы бешеная ненависть ко всему советскому и ко всем тем, кто не обнаруживал никакого желания причислять себя к ненавистникам нового строя.

В бытовом отношении почти все эмигрантские писатели, за редкими исключениями, имели одну общую черту: они не выходили из состояния бедности и нищеты.

Не проходило и месяца, чтобы в той или иной эмигрантской газете не появлялось патетическое обращение редакции к своим читателям с призывом пожертвовать кто сколько может на помощь «крупному русскому писателю», или «большому русскому поэту», или «великому мастеру русского слова» и т. д.

И тут же приводились основания для этого обращения к частной благотворительности: болезнь, старость, за неуплату закрыты газ, вода и электричество, хозяин гонит с квартиры, нечем платить за лекарства. Картина слишком хорошо известная подавляющему большинству эмигрантов по собственному опыту.

Не лучше было положение русских зарубежных художников, большинство которых проживало во Франции.

Надо сказать, что и положение художников — коренных уроженцев Франции было не из завидных.

Париж с давних пор считался центром мировой художественной жизни. В мою задачу не входит обсуждение вопроса, сколь обоснованным является такое мнение. Тем более я далек от мысли оценивать и подвергать разбору художественные течения, господствующие во Франции, кстати сказать очень далекие от того художественного реализма, который составляет со времен «передвижников» фундамент русской живописи. Я хочу лишь обрисовать материальную и бытовую сторону вопроса.