Читать онлайн «Из пережитого в чужих краях. Воспоминания и думы бывшего эмигранта». Страница 66

Это поняли все, даже иностранцы. Но они-то именно и приступили к разрушению этого стихийно вспыхнувшего порыва к единению.

«Холодная война» к тому времени уже началась.

Кое-кому стремление эмиграции к возвращению на родину встало поперек горла. Были пущены в ход все средства, чтобы помешать этому. Начали с только что объединившейся церкви. В нее стали вбивать клин за клином.

Особенно усердствовал в этом направлении богословский институт. Кое-кто из-за кулис далеко из-за океана дирижировал всей этой вакханалией.

Митрополит Евлогий, принявший советское гражданство, к тому времени умер. Это облегчило задачу поборников «холодной войны». Митрополичью кафедру западноевропейских русских православных церквей и кафедральный собор на улице Дарю захватили сторонники епископа Ниццкого Владимира, шедшего на поводу тех церковных и светских кругов во главе с богословским институтом, которые поминутно озирались на палочку заокеанских дирижеров — основателей и содержателей этого института.

Занявший парижскую кафедру епископ Владимир немедленно заявил о своем разрыве с патриаршей церковью.

Вскоре заявили о том же и антониевские иерархи. Но с паствой уже ничего нельзя было сделать. Остановить стихийное стремление к возвращению на родину оказалось невозможным. Как ни старались владимировцы и антониевцы, значительное число прихожан храма на улице Дарю покинуло его, перекочевав в единственную в Париже церковь на улице Петель, оставшуюся верной Московской патриархии так же, как ее прихожане — Москве.

Мне остается сказать еще о той роли, какую играла в «русском Париже» церковная жизнь в 20-х, 30-х и 40-х годах.

Русские храмы существовали за рубежом до революции почти исключительно в европейских и отчасти азиатских столицах, в которых были аккредитованы русские посольства. Несколько храмов было воздвигнуто тогда же вне этих столиц в местах скопления русских туристов и курортных клиентов, как, например, в Женеве, Ницце, Флоренции, Висбадене и других местах. Наконец, некоторые из них были построены как исторические памятники на местах великих битв русской армии (Шипкинская в Болгарии, Лейпцигская в Германии и другие).

С появлением за рубежом русских эмигрантов храмы стали появляться во всех местах сколько-нибудь значительного эмигрантского скопления. Само собой разумеется, что полунищая эмиграция не могла ничего строить в прямом смысле слова. Церкви создавались где придется: в особняках, гаражах, подвалах, иногда палатках. Иконостасы и предметы церковного обихода изготовлялись кустарным способом — «от руки». Внутреннее убранство в большинстве таких импровизированных церквей отличалось своей бедностью. Но повсюду на довольно большой высоте были хоры. Некоторые из них в местах очень большого скопления эмигрантов превратились в ансамбли самого высокого удельного веса и громадной художественной силы. Они приобрели мировую известность, как, например, парижский хор Афонского и софийский хор донских казаков. О них мне придется еще говорить в главе, посвященной зарубежному русскому музыкальному искусству.

В Париже специально построенных православных церковных зданий было только два: кафедральный собор на улице Дарю и храм Сергиевского подворья (богословского института), переделанный из лютеранской кирки.

Характерной черточкой внешнего вида местности, непосредственно прилегавшей к церкви, были «обжорки», лавки и ларьки. Без этой декорации невозможно представить себе ни одного крупного русского зарубежного храма. Еще более характерным штрихом этого вида были церковные дворы в дни воскресных богослужений. С первых же лет эмигрантского существования эти дворы сами собою превратились в клубы под открытым небом, где сотни или тысячи посетителей обменивались по окончании богослужения новостями, слухами и сплетнями, рожденными в замкнутом эмигрантском мирке, отгородившемся высокой стеной от окружающего его реального мира.

В такие дни церковный двор шумел и гудел. В одном его углу обсуждались перспективы только что заключенного в церкви брака и перебирались все достоинства и недостатки каждого из молодоженов.

В другом припоминали и никак не могли припомнить подробности прохождения службы какого-нибудь штаб-ротмистра Епифанова или Толмачева, от которого вчера было получено письмо из Уругвая или Новой Зеландии.

Ухо ловило названия полков, номера дивизий, даты учений, маневров, походов, боев, в которых принимали участие собеседники.

В третьем шла горячая дискуссия о том, какой из французских ликеров следует поставить на первое место: бенедектин, шартрез или куантро?

В четвертом вполголоса передавали последнюю новость из «совершенно достоверного источника»: «Кремлевские большевики уже упаковывают чемоданы… К весне все будет кончено…» По временам двор оглашался криком радости. Два приятеля бросались друг к другу в объятия. Судьба разлучила их много лет назад, когда оба они были студентами Харьковского или Казанского университета и были взяты в школы прапорщиков для подготовки офицеров военного времени. Потом — фронт, бои, революция, гражданская война, эвакуация. Обычная, хорошо известная эмигрантам история. Одного судьба заносит в Тунис, другого — на остров Яву. Зигзаги дальнейшей судьбы каждого из них приводят их сейчас сюда, на двор парижской церкви.

Поодаль стоит мрачная фигура в поношенном пальто и с давно небритыми щеками и подбородком. Фигура пристально смотрит на вышедшую из церкви даму под руку с каким-то старцем. У дамы — накрашенные губы, подведенные брови и ресницы, размалеванные щеки. Но ни краска, ни тушь, ни пудра не могут скрыть предательских морщин у углов рта и около глаз. Видимо, она видала виды.

Он узнал ее. Двадцать лет назад он встретил ее, девятнадцатилетнюю девушку, в Мелитополе. Она вскоре стала его невестой. Вихрем проносятся воспоминания: лунные ночи, одуряющий запах белой акации, пение соловья, первые сладкие поцелуи…

Потом — все та же грустная история: отступление, разгром, эвакуация, галлиполийский лагерь… Он потерял ее из виду.

Церковный двор вновь скрестил их пути, но былого не вернуть. Он отворачивается и, низко опустив голову, быстрыми шагами выходит на улицу.

Во всех местах русского рассеяния это было место встреч, иногда обусловленных, иногда неожиданных. Здесь вспоминали минувшее и проливали слезы о нем; жадно хватали всякий слух и новость, дававшие надежду на лучшее будущее; завязывали знакомства, ссорились, бранились, ревновали. Здесь часто сталкивались люди, считавшие друг друга давным-давно умершими; затевались горячие политические дискуссии; обсуждались подробные планы грядущих «весенних походов»; сыпались проклятия всему миру за то, что он «позволил большевизму утвердиться в России…».