Читать онлайн «Главный финансист Третьего рейха. Признания старого лиса. 1923-1948». Страница 122

Все указывало на то, что Гитлер явно вел дело к войне. Об этом свидетельствовала манера, в которой он разрешил оба вышеупомянутых дела, — без тени справедливости, порядочности и морали. О том же говорило его решение взять на себя командование вооруженными силами, увольнение фон Нейрата с поста министра иностранных дел, а также нескольких достойных генералов и дипломатов, которые его не устраивали.

События, связанные с Бломбергом и Фричем, произвели неприятное впечатление в стране и за рубежом. Это побудило Гитлера и Геринга ускорить принятие мер, ведущих к аншлюсу Австрии. Беспрецедентное ликование по поводу аншлюса Австрии, похожее на подобные явления в старом рейхе, подняло популярность Гитлера на недосягаемый прежде уровень и заставило забыть неприятные инциденты с Бломбергом и Фричем.

После похода на Вену Имперский банк столкнулся с необходимостью поглощения Австрийского банка и подчинения, таким образом, австрийской экономики германской монетарной политике. В то время как партийные функционеры в Германии стремились представить бывшую экономическую и управленческую политику Австрии как вопиющий пример неэффективности, я отдавал должное выдающейся деятельности Австрийского национального банка и высокой международной репутации, которой он достиг и которую поддерживал несколько десятилетий. Некоторые горячие головы в штате банка пытались производить политические «чистки», но я с самого начала категорически отказался разрешить им это. Ни один сотрудник персонала банка не был уволен после того, как я принял руководство им. Председатель банка господин Кинбек был прежде министром финансов страны, способным адвокатом и финансистом. Правда, мне пришлось позволить ему уйти, поскольку не представилось возможности предложить ему равноценный пост, но я проследил за тем, чтобы он ушел в отставку с полным пенсионным обеспечением и с честью, хотя было известно о его частично еврейских корнях.

Во время обсуждения, которое происходило через несколько дней после похода в Австрию, Гитлер объявил о намерении повысить рыночную стоимость австрийского шиллинга — до этого равнявшегося пятидесяти немецких пфеннигам — до 662/3 пфеннига. Госсекретарю Кеплеру удалось убедить Гитлера, что такой рост стоимости шиллинга увеличит стоимость денег в карманах рабочих. Он упустил, однако, то, что в карманах трудящихся было мало денег. Не учел он также того, что известно каждому студенту первого курса, изучающему политэкономию: последующий автоматический рост цен немедленно упраздняет любую искусственную переоценку стоимости денег. И кроме того, такая мера послужила только разбалансированию австрийской экономики. Единственными, кто нажился на повышении стоимости шиллинга, стали обладатели ценных бумаг с фиксированной процентной ставкой, то есть владельцы облигаций и закладных, которые получили большие суммы благодаря платежам по процентам и амортизации. О том, что именно эти капиталистические круги извлекут прибыль от данной меры, господа Кеплер и Гитлер как-то не подумали.

Я напрасно излагал свои взгляды, диаметрально противоположные проводившейся политике. Не в силах оказать какое-то влияние, я заявил Гитлеру:

— Среди ваших коллег имеется эксперт по валютным вопросам, признанный в мире авторитетом в данной сфере, вы же совершенно игнорируете его советы.

В ответ было сказано:

— Я поступаю так по политическим соображениям.

Если сегодня партийно-политические пристрастия стремятся преувеличить или преуменьшить исторический факт всеобщей радости австрийцев в связи с аншлюсом, то я хотел бы в опровержение этого привести свидетельства, которые наблюдал собственными глазами при личном общении с людьми. В те дни я был не только в Вене: путешествовал по всей Австрии и разговаривал с представителями всех слоев общества в столицах австрийских провинций. Нигде я не встречал иной реакции, кроме облегчения и надежды, что они наконец вырвутся из экономического и национального застоя.

Я разделял эту радость всем сердцем, но этого было недостаточно, чтобы развеять мои дурные предчувствия в связи с делом Бломберга — Фрича. В результате долгих и тревожных размышлений я был вынужден прийти к выводу, что продолжение существования гитлеровского режима несет величайшую угрозу отношениям нашей страны и нашего народа с народами других стран.

Вместе с друзьями я начал размышлять над тем, как свергнуть гитлеровский режим наилучшим способом. По делу Фрича я связывался с новым командующим сухопутными силами фон Браухичем. Встречался в Берлине с командующим армейской группы в Берлине фон Рунштедтом. Вел длительные переговоры с адмиралом Редером. Наконец, съездил к министру юстиции Гюртнеру. Со всеми ними я обсуждал опасность, угрожавшую стране, и просил их принять контрмеры в отношении Гитлера с высоты их военного и официального положения. Повсюду я натыкался на глухую стену. Ни один из этих высокопоставленных деятелей не проявил готовности встать на защиту права и справедливости.

Каждый месяц я ездил в Базель на заседания представителей Банка по международным расчетам. Там у меня была возможность регулярного общения с коллегами по совету директоров и другими банкирами из западных стран. Несмотря на сдержанность, которой требовала государственная принадлежность каждого из нас, мы тем не менее обменивались в ходе своих разговоров полезными мнениями, не оставлявшими сомнений в отношении реакции на сложившуюся политическую атмосферу.

Чем больше усугублялась обстановка в Германии, тем сильнее росло мое желание использовать свои связи в Базеле как средство сохранения мира. В течение лета я слал запросы своему британскому коллеге Монтегю Норману в отношении того, возможно ли привести британскую политику в соответствие с моими усилиями по сохранению мира. До этого британская политика, казалось, предоставляла Гитлеру свободу действий на международной арене.

Когда я через четыре недели встретился с Норманом, он сказал:

— Я обсуждал твое предложение с британским премьер-министром Невилем Чемберленом.

— И каков его ответ?

— Ответ таков: кто такой Шахт? Я веду дела с Гитлером.

Такой ответ вызвал у меня большое удивление. Мне казалось непостижимым, что британский премьер-министр придает так мало значения поддержанию определенных контактов с теми кругами, которые выступают за мир.

Постепенно во мне вызревало убеждение, что только смелая акция может покончить с гитлеровским режимом, поскольку попытка вести его в правильном направлении посредством открытого сопротивления со стороны ответственных генералов и министров оказалась бесплодной. Затем случайная реплика свела меня с генералом фон Вицлебеном. Я обнаружил в нем решительного противника режима. Сумел убедить его, что международный военный конфликт в условиях гитлеровского правления неизбежен, что только решительные акции приведут режим к падению.