Читать онлайн «От Русско-турецкой до Мировой войны. Воспоминания о службе. 1868–1918». Страница 105

В ночь на 13-е я вступил в г. Бржезаны, и здесь мы имели дневку. Вошли в город около трех часов ночи и были встречены городскими властями. На вопрос, где можно остановиться, нас ввели в большой дом, в квартиру одного адвоката. Все было брошено как есть, открытые постели свидетельствовали о поспешном бегстве и, как всегда бывает в таких случаях, какая-нибудь мелочь резко бросается в глаза и как бы подчеркивает всю трагичность положения. Так и здесь, войдя в столовую, мы увидали на столе глубокую тарелку с наполовину недоеденной тапиокой с кусочками яблок и три чайные ложки, брошенные около. Очевидно, кормили детей и вдруг, внезапно забрали их и увезли.

Город нам достался без боя, мы стояли на дневке и, несмотря на приподнятое настроение войск, в городе вдруг поднялась тревога и началась стрельба. Я тотчас же вышел на улицу и увидал собравшиеся две роты, которые обстреливали дом, стоявший как бы особняком на площади. Приказал взять к ноге, спросил:

– Почему и с чьего разрешения открыли огонь?

И офицеры, и люди стали уверять, что из этого дома стреляли по проходившим солдатам и продолжали стрелять, даже когда были выведены роты. Простояв некоторое время и не получив ни одного выстрела, приказал обыскать дом, причем, кроме перепуганных жильцов, в нем никого не оказалось. Пристыдив всех, я приказал разойтись по квартирам. Такие тревоги случались несколько раз в первые две недели и совершенно прекратились только после боя на Гнилой Липе.

15-го вечером мы достигли р. Гнилой Липы в районе Янчина. Усиленная рекогносцировка показала, что противоположный берег сильно занят австрийцами, позиция укреплена и имеется двухъярусная пулеметная оборона. Главная трудность для наступления и атаки заключалась в том, что р. Гнилая Липа, сама проходимая вброд, протекала по долине, левый берег которой (с нашей стороны) представлял болотистую равнину около одной версты с четвертью ширины, по которой и приходилось открыто наступать под пехотным и пулеметным огнем, местами по колено в воде, причем дебушировать приходилось через плотину.

Пока все было обследовано, начало темнеть, и ввиду малой обстрелянности войск было решено атаку отложить до следующего дня. 16-го утром пехота, поддержанная огнем артиллерии, двинулась вперед, но, дойдя до плотины, перебежать через нее не могла и залегла. Тогда генерал Баташев, понимая всю опасность создавшегося положения от скопления массы людей у плотины, сам первый перешел плотину и вышел на открытое место, причем был ранен в голову. Я тотчас же послал адъютанта к генерал-майору Котюжинскому с приказанием немедленно вступить во временное командование 34-й дивизией, когда подошел ординарец генерал-лейтенанта Баташева и подал от него записку: «Голову перевязали, продолжаю бой и сам поведу наступление». В это время подошли к Баташеву генерал-майор Котюжинский, полковники Файдыш и Рогозин и подполковник Аветчин, и все они устремились вперед. Наэлектризованные ими люди бросились за своими начальниками, и уже ничто их не могло остановить. Полковник Рогозин был убит, подполковник Аветчин ранен пулей в шею, перевязал рану платком и продолжал идти в голове войск. Австрийцы не выдержали удара и быстро начали отступать. Часам к пяти пополудни мы уже все были на том берегу.

Трофеями были: знамя 50-го пехотного австрийского полка (первый и единственный случай захвата знамени; в последующих боях, когда нами были захватываемы целые полки с их командирами, знамен при полках никогда не оказывалось),[283] свыше 1000 человек пленных и значительное количество пулеметов. Вслед за 34-й пехотной дивизией, правее ее, перешла на правый берег и 13-я пехотная дивизия.

В преследование совершенно расстроенного противника была двинута 10-я кавалерийская дивизия,[284] во время боя подошедшая к Янчину.

В занятой нами деревне оказалось много оставленных австрийцами раненых, в том числе тяжело раненный командир 50-го австрийского полка, скончавшийся в ту же ночь.

Отдав распоряжение о преследовании и указав линию охранения, я подошел к генералам Баташеву, Котюжинскому, полковнику Файдышу, подполковнику Аветчину, главным виновникам нашей победы. Котюжинский и Файдыш были невредимы, Баташев, раненный над левым глазом, причем врач ясно определил входное и выходное отверстия пули, и подполковник Аветчин, которому пуля пробила шею насквозь с правой стороны. Оба стояли тут же и остались в строю. Вправо от нас представляла величественное и зловещее зрелище зажженное нашими снарядами огромное село, которое все было объято пламенем, и в середине его непрерывно взрывались снаряды.

Поручив корпусному интенданту распорядиться похоронами скончавшегося командира 50-го австрийского полка, я сам на рассвете, опередив войска, выехал на охранение. Каково же было мое удивление, когда с рапортом ко мне подъехал подполковник Аветчин. Я невольно воскликнул:

– Как, вас еще и в охранение назначили?!

Аветчин, улыбаясь, скромно ответил:

– И слава богу, Ваше высокопревосходительство, посмотрите, как все кругом спокойно.

С благоговением смотрел я на этого маленького ростом штаб-офицера, про которого, когда я в первый раз посетил 34-ю пехотную дивизию, генерал-лейтенант Добровольский мне доложил, что ему дают только дослужить полтора года, дабы он мог воспользоваться пенсией по предельному возрасту.

После разгрома на Гнилой Липе австрийцы отступали с такой поспешностью, что мы их догнать не могли, и только попадавшиеся по пути брошенные орудия, зарядные ящики, снаряды и всякого рода поломанные повозки свидетельствовали об энергии преследования 10-й кавалерийской дивизии.

21 августа наши войска вступили во Львов и этим как бы закончили первый акт нашего наступления. Удивительную картину представляло наше, можно сказать, триумфальное наступление по Галиции. Население встречало нас радушно, охотно указывало дорогу и смотрело на нас, как на своих. Рядом с этим поражали два других явления: поголовное бегство помещиков и значительной части городских жителей. Богатейшие усадьбы были брошены владельцами на произвол судьбы, и по мере приближения наших войск многие усадьбы пылали, особенно принадлежавшие помещикам из евреев. Жители бежали, обгоняя наши войска, и сами весело заявляли:

– Бежим грабить жидовские усадьбы.

Прочие усадьбы если не жгли, то уносили из них все что могли, так что, бывало, придешь на ночлег в барский дом, а в нем уже ничего нет. Правда, что по первому же приказанию жители приносили обратно мебель, стулья, столы и прочее. Сколько при этом погибло богатейших библиотек. Особенно памятна одна, в которой оказались книги от самых первых годов по изобретении книгопечатания по всем отраслям наук и, между прочими, одно иллюстрированное сочинение о воспитании кавалерийской лошади, написанное по заказу одного из маркграфов в XVII столетии, поражавшее красотой рисунков и богатством издания. Одни только дома нигде не были тронуты и тщательно оберегались жителями – это дома униатских священников, которые были арестованы и увезены австрийскими властями, и в этих домах нам предоставлялись лучшие ночлеги.