Читать онлайн «Украина на перепутье. Записки премьер-министра». Страница 60

Таким образом, если говорится о необходимости проведения структурных реформ, то имеется в виду проведение тех изменений во всех сферах государства, которые приведут к изменениям в структуре экономики. Сразу же возникнет вопрос: какие изменения экономики мы хотим получить, насколько внутренний и внешний рынок будут содействовать или противодействовать этим изменениям? От реалистичности поставленных задач зависит эффективность проведения реформ.

Допустим, мы поставили перед собой задачу выйти на такую структуру экономики, которую имеет Германия. Ведь когда-то в структуре экономики Германии также большую роль играли угольная и химическая промышленность, металлургия. Сумели же немцы так реформировать свою экономику, что сейчас две первые отрасли практически отсутствуют, а доля последней значительно снизилась. Такие изменения привели к тому, что структура экономики стала менее энергоемкой и более высокотехнологичной. Мне хорошо знаком район Бохума, где в 70—80-х гг. прошлого столетия были закрыты все угольные шахты, крупнейший металлургический комбинат, а взамен их появились сборочные заводы концерна «Опель», мебельные предприятия, предприятия электронной промышленности и т. д. Государство создало такие условия, что бизнес переориентировался в сторону экономической политики, проводимой правительством. Рабочий персонал получил возможность переквалифицироваться и найти себя на новых производствах.

Попутно замечу, что машиностроение Германии, потеряв возможность покупать отечественный металл, полностью переориентировалось на импортный. Внутренний и внешний рынок соответствовали этим изменениям, и когда кто-то возьмется утверждать, что вся эта трансформация произошла по воле рыночной стихии без государственного регулирования и активного вмешательства правительства, тот будет либо глупец, либо сознательный лжец. К сожалению, у нас закрытие угольных шахт не сопровождалось реализацией таких же мер, а те меры, которые предпринимались (по созданию новых рабочих мест), по сути, были профанацией. В результате у нас образовалось большое количество депрессивных территорий, и реформы в этой сфере, в сущности, привели к разрушению производственного комплекса.

Вернемся же к нашей теме. Какие изменения в структуре украинской экономики мы хотели бы видеть? Конечно, это, прежде всего, увеличение доли инновационных и высокотехнологичных производств.

Когда мы ставим перед собой такую задачу, то, конечно, на первом месте должен стоять вопрос о государственной политике в области науки и образования. Мне представляется, что самый сильный, разрушительный удар после развала СССР был нанесен именно по научно-образовательному комплексу.

В советское время этот комплекс был выстроен вполне логично. Фундаментальные исследования были сосредоточены в институтах Академии наук, прикладные — в отраслевых институтах, либо в составе министерств, либо в составе научно-производственных комплексов. Существовали также межотраслевые научно-производственные объединения, были налажены очень хорошие связи между академическими и отраслевыми научными учреждениями. На союзном уровне все это координировалось Академией наук и Государственным комитетом по науке и технике.

Суть заключалась в следующем. Академическая разработка, требовавшая экспериментальной апробации, переходила в отраслевой институт, где последовательно проходила стадии экспериментального, опытного, мелкосерийного производства, разработки проектно-технологической документации и затем передавалась на серийное производство в одну или несколько отраслей народного хозяйства. Система образования была тесно интегрирована в эту систему: готовила и распределяла специалистов по потребностям этого комплекса. При многих академических и отраслевых институтах существовали свои опытные производства, которые позволяли оперативно переходить от идеи к чертежу, а от чертежа к образцу в металле.

Были ли в работе этой системы недостатки? Конечно, были, и они стали реально проявляться и чувствоваться в 1980–1990 гг., когда на разных уровнях начали подниматься вопросы о необходимости реформирования этого комплекса и об ускорении научно-технического прогресса. Замечу, что корень проблемы упирался в невероятно разросшуюся систему научных учреждений, в необозначенность приоритетов (нельзя было одновременно и с равным успехом развивать абсолютно все направления науки — «от ботаники до атомного ядра»). В связи с этим на решающих научных направлениях не были сконцентрированы финансовые и материальные ресурсы, возникла зависимость научных коллективов от бюрократии и, конечно, царила уравниловка, происходило относительное снижение уровня жизни ведущих ученых, ощутимая девальвация ученых званий и научных степеней.

Если в 50—60-х гг. прошлого столетия звание профессора, академика было синонимом высокого уровня жизни, то в 80—90-х гг. это уже был уровень чуть выше среднего. Что уж говорить о зарплатах начинающих ученых? Зарплата младшего научного сотрудника была 110–120 руб. в месяц. Заметно снизилась информационная поддержка ученых. Все это привело к заметному оттоку из науки талантливой молодежи.

Были ли эти проблемы решаемы? Конечно и безусловно. Но, как и в случае с промышленностью, власти пошли по пути разрушения.

Финансирование академической науки резко сократилось, а отраслевая наука была поставлена на грань самовыживания. В результате большинство институтов сдали в аренду свои здания и территории, на их площадях стали функционировать какие-то бойкие посреднические фирмы, а сами научные сотрудники превратились либо в торговцев, либо в бизнесменов.

Через какое-то время эти научные учреждения стали подвергаться критике за отсутствие ярких разработок. А что, собственно, можно создать без денег, без новейшего лабораторного оборудования, без экономики, заинтересованной во внедрении научных разработок? За это время произошло самое страшное — разорвалась связь времен, преемственность. Еще оставались настоящие научные школы, однако не было или было очень мало той молодежи, которая может развивать и продолжать научные достижения этих школ.

Отдав науке более 20 лет жизни, окончив МГУ имени М.В. Ломоносова, защитив там диссертации на соискание ученой степени кандидата и доктора наук (еще в советское время, чем и горжусь), будучи почетным профессором МГУ, я очень хорошо понимал значение и проблемы нашей науки.

В тесном сотрудничестве с Б.Е. Патоном мне удалось повысить доплаты за звание академика, увеличить финансирование академических учреждений, выделить специальный фонд в распоряжение Президиума Академии наук для приобретения лабораторного оборудования без уплаты таможенных сборов и других платежей. Установить так называемые «ученые пенсии» и значительно повысить их размер, выделять ежегодно значительные суммы на конкурсы инновационных проектов, значительно увеличить размер Государственных премий в области науки и техники.