Читать онлайн «Смерть империи». Страница 46

   • Декабрь 1988 г.: выступая в ООН, Горбачев заявляет об одностороннем сокращении числа советских военнослужащих на пол миллиона и провозглашает «общие интересы человечества» основой советской внешней политики.

Программа Рональда Рейгана 1984 года стала непризнанной основой для нашего взаимодействия: сокращение вооружений, выход из военного противостояния в третьих странах, выработка уважительного отношения к правам человека и снятие железного занавеса. Горбачев, будучи убежден в необходимости демократизировать Советский Союз и вести внешнюю политику на основе общих интересов человечества, способен был рассматривать прогресс в этих вопросах как общую цель. Мы больше не играли в игру «сумма–ноль», где одна сторона автоматически теряет, когда другая выигрывает. Теперь могли выигрывать обе: и мы и они.

Вот почему Горбачев не капитулировал перед «требованиями» США, когда начал вести переговоры по пунктам программы» предложенной нами. Он и его коллеги постепенно приходили к пониманию, что эта программа определяет ключевые вопросы и что американские предложения не повредят мирному Советскому Союзу.

Нигде произошедший на советской стороне сдвиг не был более впечатляющим, как в сфере прав человека. На протяжении 70–х и начала 80–х годов нарушения советским режимом принятых международных принципов являлись серьезным препятствием для улучшения отношений. Наложенные им ограничения на свободу передвижения и эмиграции вызвали к жизни поправку Джексона—Вэника к Торговому Закону США от 1974 года, которая лишала СССР нормального торгового статуса до тех пор, пока он отказывается разрешить свободу эмиграции.

Брежнев, хотя и вносил изменения в существующую в СССР практику в надежде добиться конкретных уступок от Соединенных Штатов, всегда решительно отказывался считать права человека законным предметом для обсуждений и переговоров с иностранными государствами.

Горбачев, придерживавшийся поначалу старых позиций, в 1987 году согласился обсуждать данный вопрос, а к 1988 году права человека прочно заняли место в программах обеих сторон. В августе того года я обратился к Шеварднадзе с просьбой выпустить нескольких политических узников. Он сразу же согласился ознакомиться с их делами и либо решить их благоприятно, либо объяснить, почему такое невозможно. (Какой контраст со взрывом возмущения по поводу вмешательства во внутренние дела, какой я получил бы от Громыко!) И затем он сказал, что займется этим не потому, что мы об этом попросили, а потому, что это в советских интересах, поскольку советские руководители решили создавать государство, основанное на торжестве закона, для них стало важно укреплять права личностей.

Я уверил министра, что это наилучший из способов достичь чего–либо. Мы долго убеждали Советский Союз выказывать больше уважения к человеческим правам своих граждан не потому, что желали получить от этого какие–либо выгоды, а потому, что эти принципы важны, если все мы хотим жить в мире и спокойствии. Тот факт, что теперь советские руководители понимают это, добром скажется на наших отношениях в будущем.

Встреча Горбачева лицом к лицу с Соединенными Штатами также подвигла его согласиться с американской программой. Один случай в особенности оказал на него глубокое впечатление.

Официальные мероприятия 10 декабря 1987 года, на третий день пребывания Горбачева в Вашингтоне, начались завтраком в честь вице–президента Буша в советском посольстве на Шестнадцатой улице. После завтрака, в соответствии с планом, американским гостям предстояло сопровождать Горбачева в кавалькаде машин до Белого Дома на встречу с президентом Рейганом.

Однако, когда завтрак завершился, нас попросили немного задержаться в советском посольстве, пока Горбачев свяжется с Москвой, Мы знали, что нами было предложено заявление в отношении стратегических вооружений, выходившее за рамки прежде согласованной советской позиции, и мы решили, что Горбачев захотел, прежде чем подписать, уточнить все с коллегами по Политбюро.

Итак, мы ждали… и ждали… и ждали. Что за проблема обсуждалась, нам не сообщили, сказали просто, что Горбачев пока еще к отъезду не готов. Я вообразил себе, что он дожидается, пока опросят всех членов Политбюро.

Поздно утром, наконец, он появился, и мы отправились в Белый Дом. В кавалькаде я следовал через несколько машин от Горбачевского лимузина. Обычно, по соображениям безопасности, такие кавалькады проскакивают путь на высокой скорости; перекрестки заранее расчищаются, и процессия нигде не останавливается, пока не прибудет к назначенному месту. И вдруг на Коннектикут–авеню, в нескольких кварталах от Белого Дома, наша кавалькада встала.

Я выскочил из машины посмотреть, что случилось. Всего шестью годами раньше в президента Рейгана стреляли лишь в нескольких кварталах от места, где встали мы. Тревога моя еще больше возросла, когда я увидел, как несколько «ведущих» машин секретной службы и приданной службы охраны КГБ быстро разворачиваются, окружая лимузин Горбачева. Затем, к своему несказанному облегчению, я увидел, как Горбачев вышел из машины и направился к толпе, стоявшей на тротуаре и наблюдавшей за его проездом. Горбачев на месте решил сойтись лицом к лицу со своими доброжелателями.

Рукопожатия длились всего пару минут, и вскоре мы продолжили наш короткий путь к Белому Дому В среде американских политиков остановиться, чтобы накоротке пообщаться с толпой, явление настолько обычное, да к тому же и Горбачев его на родине в моду вводил, что я поначалу склонен был расценить случившееся как прежде всего задумку для позирования перед объективами. (И в самом деле, на следующий день крупнейшие газеты поместили фото события на первых полосах.)

Оказалось же, не только в этом было дело. В тот день на обеде в Белом Доме, Горбачев сказал нам, что на него этот случай произвел глубокое впечатление.

«Люди, которых я видел сегодня утром, не были людьми, которых, как мне говорили, я увижу в Америке», — заметил он, объясняя: они были дружелюбны и открыты и явно желали ему добра. Он знал, что такое не могло быть подстроено, поскольку сам заранее никого не посвящал в свое намерение сделать остановку. Затем, обратившись через стол к президенту, Горбачев добавил: «Хочу, чтобы вы знали, что отныне я никогда не буду думать об Америке так, как прежде». Он и прежде разумом понимал, что наши страны способны в ограниченном плане решить кое–какие из наших проблем, зато теперь он глубиной души постиг: не существует ничего, что помешало бы нам быть друзьями.

Возможно, звучит это наивно или нарочито. Но я убежден: в тот момент это не было ни тем, ни другим.