Читать онлайн «Пережитое». Страница 95

Глава 34. Университетские будни первых послевоенных лет

Правда, наше материальное положение компенсировалось продвижением моей научной карьеры. С окончанием срока докторантуры в 1947 году я получила полную ставку в университете и сначала старшего преподавателя, а затем доцента. В это время оплата труда вузовских преподавателей была сильно повышена, и я начала получать двести двадцать пять рублей (после реформы 1947 года) в месяц. Тогда это представляло немалую сумму. Правда, и работала я очень много: читала лекции общего курса для филологов и философов, вела просеминарские группы на втором курсе, разрабатывала и читала курс историографии (о чем уже писала), а вскоре мне пришлось вести дипломников и проводить практику со студентами. Все это требовало времени для подготовки, но я работала с увлечением и, несмотря на все эти нагрузки, на обязательную тогда «общественную» работу, которой тоже всегда хватало, испытывала радость от своего труда. Я с удовольствием шла на факультет, увлеченно вела занятия, много возилась со студентами, близко принимала к сердцу их успехи и неудачи. Часто, возвращаясь домой усталая, но удовлетворенная проведенным днем, я ощущала себя счастливым человеком. В то время все у меня спорилось, студенты с удовольствием меня слушали, любили меня, как и мои старшие товарищи по кафедре. И я еще успевала потихоньку заниматься своей диссертацией, писать статьи, которые все чаще печатались.

На факультете ко мне тоже все относились хорошо. Хотя я была всего только доцентом, со мною считались и деканы факультета: сначала С.П.Толстов, потом профессор М.Н.Тихомиров, затем Б.А.Рыбаков, еще позднее А.В.Арциховский. Постепенно я все глубже входила в нашу факультетскую элиту, знакомилась со все большим числом наших преподавателей, все теснее сливалась со всегда любимым мною истфаком.

Иногда я спрашиваю себя теперь, как можно было чувствовать себя счастливой в своей педагогической и научной работе в то сложное и смутное время, когда все мы, да и история как наука, находились под жестоким контролем сверху, когда с глаз наших не позволяли снимать шоры, за пределы которых не рекомендовалось даже и пытаться заглядывать, когда то и дело на нашем пути попадались «белые пятна», которых исследователю не разрешалось касаться, когда, наконец, мы были фактически изолированы от мировой науки и от источников, которые одни только и могли дать новый и свежий взгляд на вещи.

Видимо, это стало возможным по нескольким причинам. Во-первых, далекое западное средневековье меньше привлекало внимание блюстителей ортодоксии и, хотя по некоторым вопросам здесь тоже были свои идеологические аксиомы, все же оказалось свободным от повседневных директивных вмешательств. Во-вторых, сыграл роль и общий дух, господствовавший на нашей кафедре, дух научного поиска, уважения к науке, даже зарубежной, и отсутствие вульгаризации в понимании основных положений исторического материализма, отличавшее наших учителей. В-третьих, плодотворным оказалось и постоянное живое стремление взглянуть на далекое прошлое Западной Европы с совсем новой стороны, продиктованное в конечном итоге марксистским пониманием истории в его свободном истолковании. Конечно, это новое тогда понимание истории приводило порою к некоторым перехлестам, к односторонности подходов, но, несомненно, содержало в себе и какие-то эвристические возможности, позволяло по-новому интерпретировать многие старые проблемы медиевистики.

Что эти эвристические возможности не были иллюзорными, очевидно хотя бы из того, что многие наблюдения и концепции, предложенные тогда, в тридцатые — сороковые годы, советскими историками, значительно позднее начали фигурировать и в западной медиевистике. Являлись ли они результатом прямых заимствований или того общего направления мысли, которое породил марксистский подход и которое постепенно, разными путями проникало на Запад, но такого рода «совпадения», как это ясно теперь, во многом оправдывают тогдашние искания. Неутихавшие, несмотря на застойность исходных постулатов, дискуссии в нашей среде не дают оснований и сегодня говорить о якобы полной бесплодности советской медиевистики в те годы, о том, что она развивалась где-то на обочине мировой исторической науки. Вот почему мы все в то время не лишены были радостей творческой, созидательной работы, хотя она зачастую шла вопреки официальным установкам или под прикрытием «тяжелой артиллерии» цитат из К.Маркса, Ф.Энгельса, В.И.Ленина, у которых встречались по некоторым вопросам весьма разные высказывания, подкреплявшие часто весьма неординарные выводы из источников. Наконец, существовала еще одна причина. Ее можно назвать «теорией малых дел». Поставленные в условия, когда всякое открытое инакомыслие становилось опасно не только для карьеры, но и для жизни, мы старались тем не менее сохранить свою науку от полного разрушения или бессовестной вульгаризации, воспитать в любви и уважении к ней своих учеников. Можно было, конечно, выражать и собственное неприятие основных постулатов официальной идеологии. Но это означало бы не только конец личной карьеры «провинившихся», но вместе с тем и конец или полную деградацию исторической науки, отдание ее на поругание вульгаризаторам и фанатичным ортодоксам. Казалось, что лучше идти на компромиссы, чем самоустраниться. Конечно, на это можно многое возразить, обвинить историков того времени в конформизме, в двоедушии и многих других грехах. Однако едва ли можно объявить ложным и бесполезным все, что они делали, оставаясь на своем посту ценой горестных компромиссов.

Жизнь наша во всех ее сферах продолжала оставаться беспокойной, сулила все новые и новые неожиданности, чаще плохие, чем хорошие. Не успели отшуметь проработки, связанные с гонением на генетиков и победоносным шествием Лысенко, как в 1949 году началась новая проработочная кампания, проходившая на этот раз под флагом борьбы с «космополитизмом» и с «космополитами». Под прикрытием этого слова, некогда имевшего в русском языке оттенок положительный, относившегося к людям с широким, всемирным кругозором, которых можно считать «гражданами Вселенной», была развернута, как нетрудно понять, борьба с представителями еврейской интеллигенции. Сам термин «космополитизм» приобрел ярко отрицательный оттенок, сопровождался презрительным эпитетом «безродный», подчеркивавшим якобы вненациональный характер критикуемых людей. И хотя в число тех групп общественных деятелей, писателей, художников, музыкантов, которые подвергались общественным проработкам, как правило, включались и люди с русскими фамилиями, этот камуфляж не мог скрыть антисемитского содержания происходящего ни от тех, кто встречал его восторженно, ни от тех, у кого он вызывал отвращение. Явно антисемитские тенденции в политике Сталина и его окружения не были неожиданностью. Впервые их проявления относятся еще ко времени войны. Как я уже писала, в 1943 или 1944 годах мы отметили их в выступлениях всесильного тогда А.С.Щербакова на большом заседании военных журналистов, а затем они материализовались в устранении лиц еврейской национальности из этой корпорации, в негласном подозрительном отношении к евреям в некоторых правительственных и научных учреждениях. До этого времени проблемы антисемитизма, тем более антисемитизма «сверху» у нас не было. Я, например, даже никогда и не задумывалась над своей национальностью. И хотя в паспорте и значилась еврейкой, по своему языку, культуре и, я бы сказала, мировосприятию, ощущала себя русской и не знала никаких проблем в этой сфере. Да она и не играла особой роли во взаимоотношениях между людьми. И если были (а они, несомненно, были) люди, испытывавшие неприязнь к евреям, то они, во всяком случае, никогда ее не обнаруживали, стесняясь даже намека на это. И тут вдруг антисемитизм, заклейменный неоднократно Лениным, а затем и самим Сталиным в специальном высказывании на этот счет, стал насаждаться сверху, разжигая самые низменные страсти в обывательско-мещанских кругах!