Читать онлайн «Пережитое». Страница 86

Глава 30. Моя научная судьба

Вскоре после моего возвращения в Москву приехал и Евгений Алексеевич, сначала один, без семьи. Он позвонил мне сразу после приезда и пригласил заглянуть к нему. В тот день нам с Эльбрусом пришлось побывать на огороде, который находился в Кусково, и я приехала в гости часа в три пополудни вместе с тяпкой для окучивания картошки. Наша встреча после двух лет переписки была очень сердечной и даже нежной. Она открыла новый, послевоенный этап нашей дружбы.

Вскоре после своего приезда Евгений Алексеевич, в то время уже член-корреспондент АН СССР, добился чтобы меня зачислили в докторантуру Института истории АН СССР. Имея за плечами всего два года кандидатства, я считала себя еще слишком молодой для докторантуры, и сначала противилась этому, боясь, что это бросит тень на наши отношения и поставит меня в ложное положение. Но Евгений Алексеевич упорно настаивал на своем, говоря, что я не должна терять времени, что я способная и сумею справиться со всеми трудностями. И в конце концов уговорил меня. Позднее стало ясно, что с точки зрения моей научной карьеры он был прав. В годы докторантуры я обеспечила главный задел для докторской диссертации, ставшей затем моей первой книгой. Тема исследования оставалась той же, что до войны предложил мне мой учитель для кандидатской диссертации: «Возникновение английского парламента». Теперь мне предстояло вернуться к ней на более высоком уровне. Ведь я получила редкую возможность четыре года сосредоточиться только на том, чтобы собирать материал, просиживать часами в университетской библиотеке над фолиантами старых изданий источников по истории средневековой Англии, когда-то выписанных еще нашими предшественниками, профессорами М.М.Ковалевским, П.Г.Виноградовым, Д.М.Петрушевским. Это были часы истинного счастья, сделавшие меня, по-существу, ученым. Но об этом потом. Пока же скажу, что эта моя работа, встречи на заседаниях сектора, возглавляемого теперь Евгением Алексеевичем, выступления там, консультации, которые я вынуждена была брать у него, — все это еще более укрепило наши хорошие дружеские отношения, продолжавшиеся до его смерти в 1959 году. Я благодарна судьбе за эту ниспосланную мне светлую и чистую дружбу.

аспирантку. Ею оказалась Александра Андреевна Кириллова, впоследствии известный советский медиевист. Она специализировалась на истории английских средневековых городов и много и часто у меня консультировалась. Просьба Н.П.Грацианского была мне дороже какого-либо прямого одобрения моих работ как знак признания моих первых научных достижений со стороны весьма строгого и нелицеприятного ценителя.

Я работала с увлечением и азартом. Почти ежедневно с самого раннего утра сидела в «профессорском» зале старой университетской библиотеки на Моховой и поглощала страницы огромных фолиантов. Вернувшись к теме, намечавшейся еще для кандидатской диссертации, я сразу поняла, что бессмысленно делать эту работу как исследование чисто политической истории. Последняя была достаточно хорошо изучена в английской, да и в русской дореволюционной историографии. Эту тему можно было подать интересно только в плане социальной истории, вскрыв то соотношение социальных сил и те взаимоотношения каждой из них с государством, которые создали необходимость в возникновении такого института, как парламент. А чтобы в этом разобраться, требовалось море источников, и при этом самых разнообразных. Конечно, о поездке в Англию в то время не могло быть и речи. Но, к моему счастью, в нашей чудесной университетской библиотеке сохранилось множество старых, а отчасти и новых публикаций, выписывавшихся нашими прославленными дореволюционными историками из Англии. Это по большей части были огромные тома in folio или in quatro на латинском, старофранцузском и староанглийском языках, испещренные аббревиатурами, в которых на первых порах трудно было разобраться. Но труд и усилия не смущали меня: я восстановила свое знание латыни, сама научилась читать старофранцузские и староанглийские тексты и целыми днями просиживала в библиотеке. Мне нравилось здесь все: широкая лестница, ведшая в читальные залы, круглый зал каталогов, «профессорский» зал с высоким, в несколько метров потолком, большими стрельчатыми окнами, отдельными столиками с лампами под зелеными абажурами. Сколько счастливых дней и вечеров провела я в тишине этого зала, где все ходили на цыпочках и говорили шепотом!

День за днем я листала страницы своих фолиантов и с этих страниц мне, как живые, являлись люди давно прошедших веков с их заботами, радостями и огорчениями, в их отношениях друг с другом, со своими господами и сеньорами, с королями и их чиновниками. Широкие планы задуманной мною работы требовали, как я уже отметила, очень разнообразных источников. Подбирая в этом море разных изданий, нужные мне для будущей диссертации, я вместе с тем получала более общие, неоценимые знания о корпусе английских средневековых источников в целом, что во многом облегчило мою последующую работу и сослужило хорошую службу на всю жизнь. Одновременно я читала много литературы, напряженно думала над ней и над источниками и за четыре года докторантуры собрала весь основной материал для будущей диссертации и книги и в значительной степени уже осмыслила его в том плане, в котором хотела написать работу.

В эти трудные в житейском отношении, но счастливые в моей научной жизни годы я впервые познакомилась по-настоящему с нашим впоследствии крупным медиевистом и историком нового времени М.А.Баргом. Тогда он был аспирантом нашего сектора, работал над кандидатской диссертацией под руководством В.М.Лавровского, но отчасти и Е.А.Косминского, так как занимался исследованием аграрной истории графства Кембриджшир в XI–XIII веках на основании поземельной описи XI века — «Книги Страшного суда» и XIII века — «Сотенных списков». Общаясь в секторе, мы, конечно, знали друг друга в лицо, но познакомились по-настоящему только в университетской библиотеке, где Михаил Абрамович просиживал целые дни так же, как и я. Время от времени приходилось делать перерывы — уставали глаза. И тогда мы выходили на лестничную площадку перед профессорским залом и подолгу там беседовали. В библиотеке не имелось ни столовой, ни буфета, ни курительной комнаты. Так что приходилось говорить стоя, опершись на балюстраду площадки. Беседовали мы главным образом о своей работе. Это было тем естественнее, что нередко мы пользовались одними и теми же источниками. Делились наблюдениями, гипотезами, спорили по отдельным вопросам. Там, на этой лестничной площадке, зародилась наша, не скажу дружба (мы никогда не стали друзьями), но взаимная заинтересованность, которая, в общем, продолжалась всю жизнь. Она сохранялась всегда, несмотря на то, что наши отношения позднее не были безоблачными. Столкновения на близком поле исследований в сороковые — пятидесятые годы порождали взаимное соперничество, не всегда доброжелательное. Мне кажется, что Михаил Абрамович считал меня «баловнем судьбы», протеже Е.А.Косминского, себя же — всегда недооцененным и притесняемым. Что касается первого его предположения, то его можно назвать справедливым лишь отчасти. Евгений Алексеевич, конечно, помогал мне, но эта помощь нивелировавалась тяжестью моих обстоятельств, которые мешали мне жить и продвигаться в науке: ведь я была не только беспартийной, но и дочерью своего отца. И об этом многие знали. Ко мне, казалось бы, все окружающие относились хорошо, но потолок этого «благоприятствования» оставался очень ограниченным. Меня как бы «терпели» из-за моей беззаветной преданности своему делу, но мне прочно был закрыт путь к каким-либо особым успехам, к карьере, признанию моих научных заслуг.