Читать онлайн «Николай и Александра». Страница 147

Несмотря на непригодность солдатских кадров, генерал Хабалов был все же готов выполнить повеление императора. Выйдя утром на улицу, петроградские обыватели увидели расклеенные по приказу Хабалова афиши, в которых уведомлялось, что запрещены все собрания и митинги и что сборища будут разогнаны с применением силы. Все бастующие, которые наутро не вернутся на свои места, будут мобилизованы и отправлены в действующую армию.

На приказы эти никто не обращал внимания. С Выборгской стороны к центру столицы устремились людские потоки. Из казарм молча выходили солдаты. В половине пятого на Невском проспекте у Аничкова моста послышалась стрельба. Было убито и ранено полсотни человек. Число убитых в разных частях города в этот день составило две сотни. Многие солдаты были озлоблены и неохотно выполняли приказания офицеров. На Знаменской площади перед Николаевским вокзалом рота Волынского полка стреляла в воздух. Рота лейб-гвардии Павловского полка отказалась открыть огонь, был убит ротный командир. Порядок был восстановлен лишь после того, как верная императору рота лейб-гвардии Преображенского полка разоружила мятежников и загнала их в казармы.

После совещания с растерявшимися министрами озабоченный Родзянко отправил императору телеграмму: «Положение серьезное. В столице анархия. Транспорт, продовольствие и топливо пришли в полное расстройство. На улицах происходит беспорядочная стрельба… Необходимо немедленно поручить лицу, пользующемуся доверием страны, составить новое правительство». И закончил похожим на крик души призывом: «Медлить нельзя. Всякое промедление смерти подобно. Молю Бога, чтобы в этот час ответственность не пала на Венценосца». Обратившись к графу Фредериксу, государь насмешливо заметил: «Опять этот толстяк Родзянко мне написал разный вздор, на который я ему даже отвечать не буду».

Не желая идти на уступки, царь решил направить в Петроград войска. Пожилому генерал-адъютанту Н. И. Иванову он приказывает снять с Галицийского фронта четыре отборных полка и «водворить полный порядок в столице и ее окрестностях», если понадобится, то военной силой. Телеграфом он повелевает князю Голицыну уведомить о том, чтобы «занятия Государственной думы прервать» и уведомляет, что через несколько дней приедет в Петроград. «Выезжаю послезавтра [28 февраля], – телеграфировал царь императрице Александре Федоровне. – Разобрался здесь со всеми важными вопросами. Спи хорошо. Да благословит тебя Господь». Хотя днем погибло двести человек, в Петрограде ночь прошла спокойно. Вернувшись из Финляндии, английский посол заметил: «Часть города, по которой мы шли к находившемуся неподалеку от вокзала посольству, была совершенно спокойна и, за исключением нескольких военных патрулей на набережных, отсутствия трамваев и извозчиков, в ее общем виде не было ничего особенно необычайного». Палеолог, возвращавшийся домой в 11 часов вечера, проезжая мимо особняка Радзивиллов, увидел ярко освещенные окна: хозяйка принимала гостей. Среди вереницы элегантных экипажей и автомобилей посол заметил у подъезда мотор великого князя Бориса Владимировича.

Понедельник 27 февраля (12 марта) был поворотным днем для Петрограда. Еще утром царское правительство обладало хотя бы видимостью власти. Вечером власть перешла к Государственной думе.

Основной причиной такого крутого поворота событий стала измена солдат гарнизона. Рабочие уже избегали появляться на Невском, где того и гляди пулю получишь. И в субботу вечером Юренев, один из большевицких руководителей, с хмурым видом заявил, что восстание пошло на убыль. «Реакция крепит силы, – сообщил он группе левых лидеров, собравшихся у Керенского. – Недовольство в казармах спадает. Ясно, что пути рабочих и солдат расходятся. Следует не предаваться пустым мечтам… о революции, а заниматься систематической пропагандой на заводах и фабриках в надежде на лучшее будущее».

Юренев ошибался: недовольство солдат не спадало. Солдаты Волынского полка, не захотевшие стрелять в мятежников, в воскресенье разошлись по казармам, растерянные и злые. Всю ночь они обсуждали создавшуюся обстановку. В шесть часов утра унтер-офицер Кирпичников предательски, в спину, убил капитана Лашевича, накануне наказавшего его[91]. Остальные офицеры сбежали, и вскоре весь полк под звуки оркестра вышел из казарм и примкнул к мятежникам. Его примеру последовали такие полки, как Семеновский, Литовский, Ораниенбаумский пулеметный и, наконец, легендарный лейб-гвардии Преображенский, старейший и славнейший полк, основанный самим Петром Первым. Правда, это были лишь запасные батальоны, собранные с бору по сосенке, однако солдаты их носили мундиры отборных полков русской армии и шли под овеянными славой знаменами.

Почти во всех районах города утром 27 февраля (12 марта) царила гробовая тишина. Стоявшая у окна британского посольства Мюриэль Бьюкенен, дочь посла, видела «всё те же широкие проспекты, те же великолепные дворцы, золоченые шпили и купола, выплывающие из перламутровой утренней дымки, однако повсюду… чего-то недоставало. Не было ни верениц повозок, ни набитых пассажирами ярко-красных трамваев, ни легких санок… Лишь пустынные улицы, закованная в ледяной панцирь река да возвышающиеся на противоположном берегу Невы мрачные куртины Петропавловской крепости, над одним из бастионов которой на фоне зимнего неба в последний раз развевался императорский штандарт».

Из окна французского посольства Морис Палеолог наблюдал драматическое зрелище: «В полдевятого утра [27 февраля (12 марта)], когда я кончил одеваться, я услышал странный и продолжительный гул, который шел как будто от Александровского моста. Смотрю: мост, обычно такой оживленный, пуст. Но почти тотчас же на том конце, который находится на правом берегу Невы, показывается беспорядочная толпа с красными знаменами, между тем как с другой стороны спешит полк солдат. Так и кажется, что сейчас произойдет столкновение. В действительности обе массы сливаются в одну. Солдаты братаются с повстанцами».

Два часа спустя генералу Ноксу стало известно, что «восставшие солдаты гарнизона высыпали на улицу. Мы приблизились к окну… Вытянув шеи, увидели двух солдат – это было что-то вроде авангарда. Они вышагивали посередине улицы, направляя винтовки на прохожих, чтобы те убирались с дороги… За ними следом шла толпа солдатни, занявшая всю улицу и тротуары. Возглавлял ее низкорослый, но страшно важный студент. Все были вооружены, у многих на штыках красные флажки… Больше всего меня поразило то, что все это происходило в полной тишине, словно в кинематографе».

Чтобы выяснить, в чем дело, Палеолог вышел на улицу. «Испуганные обыватели бегут по всем улицам, – вспоминал посол. – На углу Литейного невообразимый беспорядок. Солдаты вперемешку с народом строят баррикаду. Пламя вырывается из здания Окружного суда. С треском валятся двери арсенала. Вдруг треск пулемета прорезывает воздух; это регулярные войска только что заняли позицию со стороны Невского проспекта… Окружной суд представляет из себя лишь огромный костер; арсенал на Литейном, дом министерства внутренних дел, дом военного губернатора, дом министра двора, здание слишком знаменитой Охранки, около двадцати полицейских участков объяты пламенем; тюрьмы открыты, и все арестованные освобождены; Петропавловская крепость осаждена; овладели Зимним дворцом, бой идет во всем городе…» В полдень пала Петропавловка со своей тяжелой артиллерией. На сторону мятежников перешло 25 тысяч солдат. К ночи число их выросло до 66 тысяч.