Читать онлайн «Николай и Александра». Страница 115

Происходящее на фронте скрыть от тыла было невозможно. Оптимистические настроения, существовавшие в начале войны, когда русские гвардейцы собирались пройти маршем по Унтер-ден-Линден не позднее чем через полгода, уступили унынию и отчаянию. В занесенных снегами молчаливых городах России уже не устраивали балов: юноши, весело танцевавшие два года назад, лежали убитые в лесах Восточной Пруссии или на склонах Карпат. На Невском проспекте не видно было ни флагов, ни оркестров, ни ликующих толп народа. У витрин стояли и зябли кучки людей, читавших списки убитых и раненых. Госпитали были забиты ранеными – терпеливыми, тихими и как дети благодарными за заботу. «Ничего, сестрица», – говорили они в ответ на слова участия, как вспоминала Мериэл Бьюкенен, дочь британского посла, работавшая сестрой милосердия в одном из петроградских госпиталей. Лишь изредка сестрам милосердия доводилось слышать от солдат негромкое: «Больно мне, сестричка».

Тот дух национального единства, который до глубины души тронул императора в начале войны в Петербурге, а потом в Москве, исчез; вместо него вновь возникли подозрения, распри и ненависть. В Петрограде проявлялась ненависть ко всему германскому. Из репертуара концертных залов были изъяты произведения Баха, Брамса и Бетховена. Чернь била витрины, принадлежавшие немцам булочные, грозилась поджечь немецкие школы. В Рождество 1914 года Святейший Синод принял неумное решение запретить рождественские елки: это, дескать, германский обычай.

«Подыму скандал, – написала супругу императрица, узнав об этом. – Зачем же отнимать удовольствие у раненых и детей на том основании, что елка первоначально была перенята из Германии? Эта узость взглядов прямо чудовищна».

Но особенно ярко германофобские настроения проявлялись в Москве. На тех, кто разговаривал по-французски в трамвае, пассажиры, не знавшие иностранных языков, шипели: «Немцы!» О государыне, урожденной немецкой принцессе, ходили самые нелепые слухи. Брюс Локкарт писал: «К этому времени относится наиболее популярный московский… анекдот. Царевич сидит и плачет в коридоре Зимнего дворца. Генерал, покидающий дворец после аудиенции, останавливается и гладит мальчика по голове.

– Что случилось, мальчик?

Царевич отвечает, улыбаясь сквозь слезы:

– Когда бьют русских, плачет папа. Когда бьют немцев, плачет мама. Как же мне не плакать?»

После поражения слывших прежде непобедимыми русских армий москвичи высыпали на улицы, чтобы на ком-то выместить свой гнев. Британский вице-консул Рой Брюс Локкарт писал: «10 июня большой антигерманский бунт вспыхнул в Москве, и в течение четырех дней город был во власти толпы. Каждый магазин, каждая фабрика, каждый частный дом, принадлежавший немцу или лицу, имеющему германскую фамилию, были разграблены и опустошены. Загородный дом Кноппа, известного русско-германского миллионера, который больше всех содействовал созданию в России хлопчатобумажной промышленности, импортируя английские машины и привлекая английских директоров, был сожжен до основания. Толпа, обезумевшая от вина, которое она раздобыла при разгроме винных магазинов… не знала пощады… Полиция не могла или не хотела вмешиваться… Я остановился на Кузнецком Мосту и стал наблюдать, как хулиганы грабили самый большой московский магазин роялей. „Бехштейны“, „Блютнеры“, большие и маленькие рояли, пианино летели одно за другим из различных этажей на землю».

Морис Палеолог вспоминал: «Московские беспорядки носили особо серьезный характер, о котором не упоминали отчеты прессы. На знаменитой Красной площади, свидетельнице стольких исторических событий, толпа поносила царя и царицу, требуя заключения царицы в монастырь, передачи короны великому князю Николаю Николаевичу, провозгласив его Николаем III, и повешения Распутина. Шумные манифестации отправились к Марфо-Мариинскому монастырю, где игуменьей состоит Елизавета Федоровна, сестра императрицы и вдова великого князя Сергея Александровича. Эту женщину, которая все свое время посвящает исправительным и благотворительным учреждениям, осыпали оскорблениями, так как население Москвы давно уверено, что она германская шпионка и даже скрывает в своем монастыре брата, великого герцога Гессенского». Великая княгиня, одетая в светло-серое монашеское одеяние, встретила пришельцев одна и предложила им осмотреть здания и убедиться, что брата ее там нет. В этот момент у ее ног упал булыжник. «Долой немку!» – завопила толпа, но подоспевшая рота солдат разогнала погромщиков.

Военные поражения, враждебные настроения среди жителей отразились и на некоторых членах правительства. Генерал Сухомлинов, которому на этот раз не удалось отшутиться на вопрос, почему у армии катастрофически мало орудий и боеприпасов, 20 июня был смещен, 27 июня государь заявил: «Я ожидаю… от всех верных сынов Родины, без различия взглядов и положений, сплоченной, дружной работы для нужд нашей доблестной армии». Он также указал, что будет созвана Дума «для того, чтобы услышать голос российской земли». Был создан особый Совет обороны. Меры были полезные, но запоздалые. Сменивший Сухомлинова новый военный министр генерал Поливанов – энергичный, резкий и решительный человек – откровенно заявил своим коллегам по министерству на заседании Совета министров 16 июля: «Я считаю своим долгом сообщить Совету министров, что держава в опасности. Где кончится наше отступление, знает один только Бог».

Видя, что его войска отступают, государь испытывал настоятельную потребность встать во главе армии. 16 июля, нервно расхаживая по дорожкам парка в Царском Селе вместе с сыном и Пьером Жильяром, он заявил наставнику цесаревича: «Вы не поверите, как тягостно мне пребывать в тылу. Мне кажется, что здесь все, даже воздух, которым дышим, ослабляет энергию, размягчает характеры… Там же – дерутся и умирают за Родину. На фронте одно чувство преобладает над всем: желание победить».

Пристальное внимание императора к любимой им армии имело еще одну, менее возвышенную причину – враждебное отношение государыни к великому князю Николаю Николаевичу. Александра Федоровна никогда не жаловала этого темпераментного, решительного воина, который был гораздо выше ростом ее супруга. Она не могла простить великому князю его мелодраматический жест, когда тот заявил, что застрелится на глазах у государя и Витте, если не будет подписан манифест, который привел к созданию Думы. Она знала, что благодаря его богатырскому сложению и внешности воеводы былых времен на фронте к великому князю относились как к самому значительному представителю императорской фамилии. Поговаривали, будто Николай Николаевич не пресекает слухов, что ему суждено стать Николаем III. Хуже того, великий князь люто ненавидел Распутина. Решив вернуть расположение одного из самых влиятельных своих прежних покровителей, который и познакомил его с царской семьей, старец однажды направил телеграмму великому князю, в которой сообщал, что намерен приехать в Ставку, чтобы освятить икону. Николай Николаевич ответил на это: «Приезжай, Гришка. Повешу».