Читать онлайн «Николай Васильевич Гоголь. 1829–1842. Очерк из истории русской повести и драмы». Страница 73

Последнее, несколько комическое, и совсем не в тоне сорвавшееся восклицание позволяет думать, что Гоголь сам не был доволен своим романтическим пейзажем и что он переменой тона хотел настроить читателя менее патетично, но зато более правдиво.

«Тарас Бульба» был данью той восторженной любви, которую Гоголь всегда питал к старине своей родины: это была песнь во славу малороссийской вольницы, героический рассказ о ее богатырях. Все труды Гоголя по истории Малороссии послужили ему материалом для этой сказочной картины, которую он разукрасил, однако, исторически верными деталями, хотя в самом рассказе и не уберег себя от лиризма; но этот лиризм был уже потому неизбежен, что мысль о Малороссии всегда влекла за собой целую вереницу личных воспоминаний писателя.

Как художественное произведение «Тарас Бульба» не открывал никакого нового литературного горизонта: он замыкал собою старое течение и был лишь наилучшим образцом этого старого стиля: Гоголь следовал известной литературной традиции, уже установившейся и очень распространенной. Нельзя, конечно, указать ни на один исторический роман того времени, влияние которого можно было бы проследить на повести Гоголя, тем более, что первоисточники его повести нам известны: мы знаем, откуда он брал сырой материал для своей картины. Но тем не менее, известная зависимость «Тараса Бульбы» от современного ему литературного стиля не подлежит сомнению. При всей своей оригинальности Гоголь не отступил от тех требований, которые романтика ставила историческому роману. Это тем более замечательно, что он имел перед глазами образцы иного литературного стиля в исторических повестях Пушкина – его друга, критика и кумира. Но в настроении и миросозерцании нашего автора «романтическое» было еще настолько сильно в те годы, что оно устояло перед искушением красоты спокойного, ровного, величаво простого стиля, каким Пушкин писал свои исторические романы.

О каком бы роде художественного русского творчества нам ни приходилось говорить, всегда речь сведется к Пушкину: и в данном случае, говоря о судьбах исторического романа, необходимо вернуться к «Арапу Петра Великого» и к «Капитанской дочке».

Оба памятника стоят совершенно одиноко в нашей литературе тех годов. Мы не найдем им предшественников ни у нас в России, ни даже на Западе. Все, что до Пушкина писано в этом роде на русском языке, – ничтожно и не возвышается над уровнем литературной посредственности; все, что писано на Западе – при всех красотах выполнения, – не достигает той художественной простоты, той ясности в замысле и той жизненной правдивости в речах и поступках действующих лиц, которая так поражает нас в исторических романах Пушкина… Не сравним мы с ними ни сентиментальных немецких романов Лафонтена или Мейснера, в которых много чувствительности и мало правды, ни французских романов типа Гюго, Виньи или Дюма – гениально колоритных и патетических, но всегда сбивающихся на сказку, ни, наконец, романов английских – даже таких, как романы Вальтера Скотта или Бульвера, в которых воображения неизмеримо больше, чем в пушкинских рассказах, но в которых опять-таки нет психологической правды в душевных движениях, настолько сильной, чтобы обратить историческую личность в нашего собеседника и нас в его современников. А именно всеми этими качествами и блещет историческая повесть Пушкина. Как иногда художественно-реальная игра артиста заставляет нас забыть о существовании рампы, так иногда историческая повесть творит то же чудо в отношении времени: прошедшее становится для нас действительностью, и почти без усилия фантазии мы начинаем себя чувствовать людьми иного века, потому что видим пред собой живых людей и живую обстановку, в которых соблюдены все условия реальной действительности. Пушкин обладал этим даром заставлять читателя жить прошлой жизнью, и только он один из всех наших писателей имел эту власть над временем, пока «Война и мир» не указали нам его законного наследника.

От «Арапа Петра Великого» до «Войны и мира» мы не имели настоящего исторического романа: у нас процветал роман сентиментальный и роман приключений, которому автор иногда стремился придать колорит той или другой исторической эпохи. К числу таких романов, возросших в 30-х годах до угрожающего количества, принадлежал и «Тарас Бульба»; он был среди них первым по красоте, эффектности и колоритности, в чем всякий может убедиться, кто пожелает сравнить его с современными ему однородными литературными памятниками.

Их количество росло с необычайной быстротой и затопляло литературный рынок. Обозреть всю эту массу исторических повестей и романов нет решительно никакой возможности, да и не нужно, можно остановиться лишь на самых главнейших, чтобы указанием на их достоинства или недостатки лучше оценить то преимущество, которое над всеми ними имеет рассказ Гоголя.

Наша историческая повесть, за исключением повести Пушкина, была, как мы только что заметили, по сюжету и стилю повестью сентиментальной и романтической. Тот и другой элемент она заимствовала с Запада, где такие исторические романы процветали. К этому романтическому сюжету и сентиментальному настроению наши писатели, со своей стороны, стали примешивать элемент мнимо народный, тот самый, о котором так много говорилось в 30-х годах и в понимании которого, как мы знаем, царила большая путаница. С первых же своих шагов наша историческая повесть должна была отвечать, помимо литературных требований, еще и на требования этой «народности»: она должна была во всех смыслах быть патриотической, т. е. убеждать нас в том, что наша русская народность обладает тем же богатым духовным содержанием и теми же внешними красотами, которым мы так привыкли удивляться в исторических романах из жизни, нам чуждой. Таким образом, наш исторический роман тех годов был в основе своей тенденциозен.

Действительно, если присмотреться хотя бы даже к самым лучшим образцам этого литературного рода, то нетрудно заметить, что все три элемента: сентиментальный, романтический и условно-народный – входят в состав и замысла, и выполнения любого исторического романа того времени.

Вы встретите в нем прежде всего традиционную любовную интригу со всевозможными препятствиями, сентиментальную, часто слезливую и трогательную. Эта интрига всегда – главная нить, на которую нанизаны все эпизоды, иной раз самые важные и интересные в историческом смысле. Выходит так, что в исторической повести главное – не историческое, верно воспроизведенное, а общечеловеческое, воспроизведенное притом довольно шаблонно.

Рядом с этим сентиментальным мотивом в исторических повестях того времени вы найдете всегда и все романтические приемы творчества. Ход действия всегда необычайно запутан, обставлен невероятными происшествиями, которые рассчитаны на повышение в читателе его нервного напряжения; характеристики действующих лиц и драматические их положения почти всегда переходят за черту возможного или даже вероятного; много таинственного, недосказанного или умышленно умолченного; эффекты на каждом шагу и частая игра на контрастах.