Читать онлайн «Николай Васильевич Гоголь. 1829–1842. Очерк из истории русской повести и драмы». Страница 133

Пересмотрев этот материал, мы убедимся, однако, что и он, как бы он ни был точен и старательно собран, не соответствовал своему назначению и не давал верного и исчерпывающего представления о богатстве и разнообразии той жизни, из которой был взят.

Для удобства мы можем расположить этот материал по тем общественным кругам, в которых его выискивал писатель.

Наибольшей популярностью должны были пользоваться, конечно, повести из светской жизни, которая всегда составляла приманку для среднего читателя. И таких повестей в 30-х годах было написано очень много. Почти не было рассказа, в котором не появлялось бы титулованное лицо, в особенности женского пола, лицо иногда эпизодическое, иногда главное, но всегда выдвинутое писателем и эффектно поставленное. За редкими исключениями такие светские лица, в столицах или в деревнях, были почти все без лица, т. е. ничего характерного не представляла ни их жизнь, ни образ их мыслей. В них было очень мало типичного, и все дворяне в самых различных положениях были до неузнаваемости друг на друга похожи. Писатели столько же хвалили это высшее общество за хорошие манеры, вежливое обращение, хорошую речь, за культурность и образованность, сколько и порицали за гордыню и надменность, за пристрастие к внешнему блеску, за отсутствие искренности, вообще за все то, что тогда называлось «пустотой и черствостью светского круга». В общем, порицания раздавались даже чаще, чем похвалы, но надо помнить, что громадное число обличителей было само неравнодушно к приманкам этого «света» и согласилось бы обжечься и сгореть, лишь бы подойти к нему поближе. Основной недостаток многих из этих бытописателей светской жизни заключался, действительно, в том, что они стояли слишком далеко от среды, которую описывали. Их повести и рассказы были в большинстве случаев сатирическими или сентиментальными рассуждениями на тему о положении привилегированного сословия среди других. Это положение могло, конечно, дать богатый материал для живописца даже и не совсем подробно осведомленного, но пользоваться этим материалом в те годы было трудно. Цензура николаевского царствования была строже цензуры царствования предшествующего, и потому повесть из жизни высших слоев общества, да и вообще всякая картина современных нравов должна была сузить свои рамки, и то, что она проигрывала в широте, наверстывать в разработке чисто интимных, частных сторон описываемой жизни. Так и поступала тогдашняя светская повесть. От освещения разных общественных вопросов, в разрешении которых высшее сословие играло такую выдающуюся роль, наша светская повесть заранее отказалась – и салонная интрига стала ее любимым мотивом. Этот мотив мало-помалу поглотил все внимание писателя и читателя, и чиновник-дворянин на высоком посту, в своем рабочем кабинете, в разговоре со своими подчиненными, в беседе с самим собой о вопросах государственных, этот же дворянин в тесном общении с крестьянином и со своим дворовым человеком стал совсем невидим или появлялся лишь в гостиных и на балах, где вел самые невинные речи. Писатель стал даже побаиваться людей в чинах и на ответственном посту, почему в своих повестях охотнее говорил о молодых людях, а всего охотнее – о женщинах, так как в беседе с ними всего меньше было шансов заговорить о чем-нибудь в общественном смысле серьезном. Вот почему нам и пришлось ждать так долго настоящих романов из светской жизни, в которых человек высшего круга был изображен и понят не как человек вообще, а как продукт и фактор культурной среды в определенный исторический момент. Только в романах Тургенева, С. Аксакова, Л. Толстого, Гончарова и в сатире Салтыкова развернулась перед нами поучительная картина жизни того общественного слоя, который, ввиду всех его преимуществ, был поставлен жизнью как будто бы в поучение всем прочим.

Из общей массы романов и повестей, в которых тогда изображалась жизнь светского круга, придется выделить очень немногие.

Имена Лермонтова, князя Одоевского, Марлинского и графа Соллогуба должны быть поставлены в данном случае на первое место. Помимо таланта, эти писатели имели то преимущество перед другими, что светская жизнь была им родная жизнь, среди которой они выросли и воспитались, и потому их повестями можно пользоваться как показаниями очевидцев.

Серьезнее и глубже всех был взгляд Лермонтова, несмотря на то, что поэт во всех своих произведениях был очень субъективен. Его желчный саркастический взгляд на все окружающее помог ему разоблачить тайники приличием дисциплинированного, но, в сущности, очень черствого светского сердца, мужского и женского… Человек высшего тона и круга, ухаживатель, любовник, муж ревнивый и доверчивый, отец любящий или черствый, честолюбец или индифферент, и рядом с ним предмет его страсти, невеста и жена – эти светские типы вполне удались Лермонтову и были типами бесспорно живыми, но их психический мир был очень несложен, и драматические положения, в какие их ставила жизнь, были положения довольно обычные, общечеловеческие. В жизни русского барина Лермонтов отметил лишь несколько эффектных моментов, очень любопытных с психологической стороны, но далеко не самых характерных для обрисовки того веками сложившегося уклада жизни, каким жило наше столичное или провинциальное дворянство[261].

То же самое можно сказать и про повести князя Одоевского, Марлинского и Соллогуба. И в этих рассказах светский человек показан в нескольких эффектных ролях, но опять таких, которые мог бы одинаково хорошо сыграть человек не светского круга и даже не русский.

Князь Одоевский был по преимуществу философ и моралист и затем уже художник, почему в его повестях всегда звучала дидактическая нота. Большой поклонник чистых и нравственных движений сердца и смелого благомыслящего ума, он обличал разные сердечные пороки у тех лиц, которые имели к своим услугам все ценности жизни, чтобы воспитать в себе нравственного человека. Погрешности ненормального небрежного воспитания детей, лукавые приманки паркета для девиц и юношей, мир светских сплетен по преимуществу, хищная борьба не за существование, а за светский успех – вот какие общеизвестные мотивы развивал наш моралист в своих повестях, и если они тогда очень нравились, то только потому, что были рассказаны с талантом и были написаны тем легким грациозным стилем, каким так искусно владел Одоевский[262]. Знакомясь со светскими вертопрахами или прямо негодяями, с юными, подававшими надежды идеалистами, у которых, однако, светская жизнь вытравила всякий идеализм из сердца, с несчастными женщинами – жертвами скуки, злословия или душевной пустоты, читатель выносил хороший нравственный урок и некоторое знание человеческого сердца, но эти знания были отрывочны и слишком общи, чтобы по ним можно было судить о складе жизни целого сословия. Во всех повестях Одоевского было много ума, остроумия, наблюдательности, но слишком мало типичного. Наиболее интересной и типичной личностью в его рассказах оставался он сам – он, идеалист-философ среди поклонников золотого тельца и разных светских призраков.