Читать онлайн «Изменник». Страница 170

Восточный батальон нес службу по охране железнодорожной линии на Шимск, на Старую Руссу и на Псков, был признан негодным для боевых активных операций. Но и здесь не оправдал возлагаемых на него немцами надежд, потому что все было испорчено нежеланием и неумением и у немецкого командного состава и у русских солдат и офицеров служить вместе, как равноправные союзники: немцы никак не могли забыть, что русские еще вчера были их врагами и потом военнопленными, им не доверяли и даже их презирали за измену своей родине, считали, не без основания, что, изменив раз, они не задумаются изменить вторично своим господам сегодняшнего дня… Русские тоже не любили и ненавидел и немцев, за то что они их обманули и никаких прав не дали, обращались с ними как со свиньями и прямо в лицо так называли. Обманывали на каждом шагу и во всем, не выдавали сносного обмундирования, зажуливали почти все из кантины… и не исполнили своего главного обещания, не дали возможности служить в своих чисто русских частях, исполнять приказания своих командиров, получать боевые задания от своего генерала Власова.

Обидно было до слез, что воевали они, как насмешливо говорили партизаны, не за освобождение России от коммунистов, а за какую то Германию, как самые последние холуи! Поэтому несли свою службу кое-как: не было идеи, за что умирать! и даже умирали плохо в смертной тоске и корчах видели перед собой либо смелых и веселых партизанов, которые шли в бой с громовым криком: «за родину и за Сталина», либо ненавистные лица своих хозяев немцев, которые все-таки заставили их жизнью заплатить за их проклятый шнапс и махорку! Уже, теряя сознание, видели на страшном темнеющем небе кроваво красное слово: «изменник!»

Оставшиеся в живых расходились по своим углам, думая об одном и том же: как исправить ошибку, как найти выход из тупика, в который их загнали проклятые немцы! И не могли найти! Оставалось идти до конца своей ошибки, умирать также подло и позорно как другие, или, же… попытаться иначе. Но тут было только на словах просто! Но на деле! Уговаривали их девки по колхозам, хитрые и ловкие партизанские лазутчики, уставшие от долгой войны колхозники. Заманчиво уговаривали вернуться снова в лоно Советской родины, с повинной головой, заслужить себе прощение беспощадно сражаясь против оккупантов! Для того что бы заслужить себе доверие партизанов, перед тем, как уйти в лес к своим братьям, перебить немецких сволочей! И все будет хорошо! война скоро кончится и все они заживут мирной жизнью равноправными советскими гражданами. На словах все блестяще, но на деле могло ведь получиться совсем иначе: ходили слухи, зловещие слухи, от которых совсем не хотелось спать по ночам, говорили что таких перебежчиков, которые в точности и с удовольствием исполнили инструкции партизан вплоть до уничтожения своего немецкого начальства, принимали сначала очень даже замечательно, ласково с ними разговаривали и кормили своим нехитрым партизанским угощением: пустыми щами и хлебом пополам с молотой корой, хвалили их за решимость и сразу же распределяли по подразделениям, по одному на каждое и конец!

Уходили счастливые новички со своими новыми боевыми товарищами на разведку и пропадали бесследно, где нибудь ложились отдыхать навсегда под березкой или осиной, а то и просто в бурьяне и болотной осоке, на веки вечные. Смотрели удивленными глазами на осеннее бледно голубое небо и, как будто, прислушивались к унылому курлыканью треугольников журавлей. Долго после этого ждали их товарищи в батальоне условленного знака — его не было, а раз не было, нужно было делать выводы, — их и делали! С одной стороны постылая служба у немцев: несправедливости, унижения, наказание и в конце концов смерть! С другой стороны: возвращение в партизанское лоно, кровавая расправа с оккупантами, ласковые разговоры, еда впроголодь, назначение в партизанское подразделение и… тоже смерть! Тупик! хоть плачь! Что бы на время забыться от страшной действительности, пили, когда получали кантину или в колхозах, где удавалось выменять немецкое барахло на мутную хмельную самогонку, когда же и этого не было, готовили и пили, зажмурившись, страшную отраву из денатурата и других спиртных суррогатов… пили просто крали у немцев на их складах, у колхозников в их укромных хранилищах.

Можно было, наконец, выиграть в карты много! Играли до исступления целыми ночами напролет, в свободное от службы время и во время патрульной службы, метали мечеными картами, Обыгрывали в лоск догола своих доверчивых партнеров, дрались, били смертным боем мошенников, кололи в живот тупыми ножами, стреляли из винтовки или бросали ручную гранату в счастливых игроков, подсчитывавших свои помятые немецкие марки и русские рубли. Такова была жизнь обреченных в восточном батальоне, русских и немцев, потому что обречены они были все: русские за их измену родной земле, немцы за то, что этими изменниками командовали и над ними издевались!

Так наступила осень! когда, вдруг появился какой то очень слабый луч света, страшно слабый и нереальный, но все-таки… Приехал в штаб батальона новый переводчик, в чине простого солдата с железным крестом на груди, собой ничем не замечательный, старый, худой, в потрепанном немецком мундире и в стоптанных сапогах, немец, хотя и носил какую то славянскую фамилию как Перзек, Раковский и многие другие чистые немцы. Говорил хорошо и с небольшим акцентом по-немецки, по-русски замечательно чисто, грамматически правильно и ругался тоже очень свободно. Думали сначала все немцы и русские, что он недолго останется при штабе батальона, уедет в одну из рот, расположенных вдоль железнодорожных линий по опорным пунктам, но он задержался и, задержавшись, начал вести свою линию, сначала мутную и непонятную, потом отчетливую, хотя всю в зигзагах: учить стал господ и их холуев! сначала осторожно и неумело, потом смелее и умнее. Гнул все на одно: на то что здесь в батальоне до сих пор ошибались, жили и служили не так как нужно, доказывал им все одно и тоже: русским, что очень скоро их тяжелое положение изменится. К лучшему! так как где то там на верху хотят им добра! немцам то, что приказы генерала Аккермана они исполняли очень плохо, но говорил им не совсем ясно и чем больше был чин его собеседника, тем труднее было его понять, одобрял или осуждал он их поведение! Но если понять его было трудно, немцы невольно внимательней читали и перечитывали приказы Аккермана и, вдруг, даже осмеливались ходить к Мееру за разъяснениями, правда, напрасно, так как Меер их просто гнал обратно за их письменные столы, но тяжелые неповоротливые головы начинали сами думать и иногда приходить к странным и невероятным выводам.