Читать онлайн «Последние дни Гитлера. Тайна гибели вождя Третьего рейха. 1945». Страница 79

Тем временем разжалованный рейхсфюрер продолжал пребывать в нерешительности. Еще две недели он вел свою бесцельную жизнь на задворках фленсбургской администрации, а потом в один прекрасный день уехал в сопровождении секретаря и адъютанта. Гиммлер переоделся простым солдатом, а для лучшей маскировки надел черную повязку на один глаз. Так и не приняв решения до самого конца, он и сейчас едва ли понимал, куда и зачем едет. В конце концов он пришел на британский контрольно-пропускной пункт. И только там, после того как его опознали, раздели и обыскали, когда врач приказал ему открыть рот, едва не лишив возможности самому выбрать для себя род смерти, он наконец принял решение. Он раскусил ампулу с цианистым калием, спрятанную во рту под коронкой зуба. Через несколько секунд Гиммлер был мертв.

Это была вполне подобающая ему смерть, такая же подобающая, как варварское погребение Гитлера и тихая, второстепенная смерть Геббельса, смерть, подобающая характеру Гиммлера, ибо она была жалкой и запоздалой, и вполне соответствовавшая тем функциям, которые он уже не мог исполнять. Зловещий верховный жрец Гитлера, служивший когда-то у алтаря, совершавший таинства и с неистовым фанатизмом приносивший бесчисленные человеческие жертвы, был свергнут со своего пьедестала, став объектом сомнения. Он превратился в бродячую тень, призрачного ризничего, лихорадочно ищущего святыню, которой он не имел теперь возможности поклоняться. Бог умер, храм развалился, вера развеялась по ветру, ученики и апостолы отступились от нее. Самоубийство жреца – это естественный конец главы этой истории, истории дикого племени с его первобытными суевериями.

Исходной целью написания этого исследования было установление факта смерти Гитлера и, таким образом, предотвращение возникновения мифа. Определенно использование самим Гитлером мифологии в политике имело такие катастрофические последствия для мира, что мы отчетливо понимаем недопустимость повторения такого сценария. Теперь мы знаем факты, и если бы мифы, как истина, зависели от разумных доказательств, то мы могли бы успокоиться. Но мифы не похожи на истину; они суть выражение торжества веры над очевидностью. Действительно, форма мифа отливается под внешним воздействием фактов; существует некий минимум необходимых объективных доказательств, которым должен соответствовать миф, если он желает выжить; то стоит только хотя бы на словах уплатить этот необходимый минимум, и человеческий ум тотчас дает полную свободу своей бесконечной склонности к самообману. Если мы вспомним, какими смехотворными доказательствами удовлетворяются самые абсурдные верования, то нам стоит трижды подумать, прежде произносить вслух что-либо маловероятное.

Поэтому, несмотря на то что в этой книге изложены только строго проверенные факты, я могу лишь с большой опаской пророчить успех первоначального ее замысла. Очень многие видели Нерона мертвым, но в течение всего лишь года после его смерти возникло сразу несколько Лже-Неронов, и люди верили в их подлинность. В нашей собственной истории многих принцев убивали в Тауэре, но потом находились люди, которым было удобно объявлять о том, что они уцелели и выжили. Отвлечемся от этих обескураживающих примеров и обратимся к истории греческого философа Эмпедокла, который, чтобы сохранить свою репутацию, тайно бросился в кратер Этны, уверенный в том, что покинутые им сограждане решат, что он вознесся на небо, вспомнив его проницательное пророчество. Но граждане Гиргента не пришли к желаемому выводу. Они нашли у края кратера выброшенную вулканом сандалию пророка, и это удовлетворило их любопытство без обращения к чудесам. Такая аналогия может вселить в нас надежду, что не все потеряно; но к этому надо добавить, что сицилийские греки с детства обучались критическому мышлению и имели очень высокий уровень жизни; немцы же очень долго были лишены первого и едва ли в ближайшем будущем достигнут второго.

Тем не менее я убежден, что приведенные в этой книге факты принадлежат к категории неоспоримого минимума, каковой необходимо будет принять в расчет при фабрикации даже самого экстравагантного мифа. Нацизм может возродиться; древняя пена вздора нибелунгов, дыхание которого отравило немецкое политическое мышление задолго до появления Гитлера, может найти новый выход; может появиться новая партия, взывающая к мифу Гитлера. Если и так, то это будет миф о мертвом, а не живом Гитлере. Возможно, это слишком слабое утешение, но это самое большее, что может дать истина. Помешать возрождению политического мифа – задача не исторического исследования, а практической политики.

Оставив, таким образом, в стороне неразрешимую задачу обуздания будущего, мы можем подумать, какие уроки нам следует извлечь из этой поразительной и страшной главы новейшей истории. Некоторые из этих уроков стали очевидными по ходу данного повествования, но в эпилоге, как мне кажется, имеет смысл свести их воедино и подытожить. Думаю, ни один человек, читая этот рассказ о жизни в обезьяннике, не мог не задать себе по меньшей мере двух вопросов, ответа на которые он ждал от этой книги: во-первых, как эти обезьяны смогли захватить и удержать власть и, во-вторых, как им удалось едва не выиграть войну? Первый из этих вопросов заставит нас проанализировать природу диктаторской власти.

Томас Карлейль считал, что власть безусловно нужно доверять великим людям, героям, самим устанавливающим себе законы, людям, которые не несут ответственности перед учреждениями и предрассудками заурядных людей. Если нации посчастливится вырастить и воспитать великого человека, полагал Карлейль, она не должна стремиться ограничить его величие, она должна быть счастлива следовать его предначертаниям. Это учение отдавалось сладкой музыкой в ушах немцев в период поражения и обреченности, когда немцы разочаровались в политических институтах и в своей способности ими пользоваться. Это было вполне приемлемо для Гитлера, который с эгоистическим удовольствием слушал в берлинском бункере отрывки из «Истории Фридриха Великого» Томаса Карлейля. Гитлер вслед за Карлейлем верил в «историческое величие», которое для него было важнее, чем счастье или само выживание народа; и он искренне считал себя великим человеком, в чем, без сомнения, не ошибался, ибо абсурдно было бы предполагать, что заурядный человек мог так чудовищно потрясти мир. Немцы воспринимали его как мессию, которого они давно ждали, и в час его успеха принесли ему в жертву политические институты, ибо верили не в них, а в этого человека.

Таким образом, теория Карлейля, которую так наглядно иллюстрирует история нацизма, зиждется на двух допущениях сомнительной достоверности: во-первых, на том, что «величие», как и любая другая столь же абстрактная концепция, является желательным; во-вторых, на том, что человеческий характер неизменен, ибо великому человеку можно доверить абсолютную власть только в том случае, если его качества все время остаются «великими». Противоположный взгляд на эту проблему был высказан лордом Актоном в его известном афоризме: «Власть развращает, а абсолютная власть развращает абсолютно». Эта теория исходит из того, что власть не просто является действенным выражением фиксированного характера; она влияет на обладающий ею характер и изменяет его. История нацизма позволяет утверждать, что теория Актона верна.