Читать онлайн «Моя жизнь – борьба. Мемуары русской социалистки. 1897–1938». Страница 49

В то время Троцкий был особенно резок, потому что он полагал, что его политические противники, чтобы держать его подальше от политической арены в России как можно дольше, не оказали достаточного влияния на власти союзников, которые держали его в заключении. Его трактовка казалась мне тогда неправдоподобной, но, получив впоследствии опыт общения с большевиками, я уже не так была уверена в невозможности этого. Большевики проявляли по отношению к Троцкому столько же ненависти, сколько и он питал к ним. И из-за его изоляции и того, как она повлияла на него, и из-за того, что мы с ним оба лелеяли надежду на объединение всех марксистов-интернационалистов, мы довольно часто встречались с ним в то время. Когда же события Октябрьской революции поглотили это объединительное движение, он отказался от этой идеи, выразив свое отрицание еще более резко, чем Ленин. На протяжении всей остальной своей карьеры Троцкому приходилось всячески стараться доказать, что он верный большевик и истинный ленинец.

Вскоре после принятия нами решения о созыве специального Циммервальдского съезда перед Стокгольмской конференцией произошло событие, которое сыграло непосредственно на руку военным министерствам союзнических стран и способствовало дискредитации Циммервальдского движения во всем мире.

Газеты во всех странах альянса внезапно объявили, что Роберт Гримм, который был вождем Циммервальдского движения с 1915 года, является немецким агентом. Развернулась широчайшая кампания поношения не только Гримма, но и всех нас, связанных с этим движением. Обвинение было старым и уже знакомым, его мы слышали с начала войны, но на этот раз оно носило прямой характер и имело под собой, как было заявлено, конкретные доказательства. Нам не нужно было категорическое отрицание Гримма, чтобы убедиться в его полной невиновности, и, в то время как буря продолжала бушевать над нашими головами, а газетные статьи и общественное мнение все более воспламенялись, мы продолжали защищать его, как только могли. Затем внезапно газеты напечатали текст телеграммы, которую Гримм посылал из Петрограда в министерство иностранных дел Швейцарии и которая, как установили, была подлинной. И тогда мы поняли, что произошло. Стремясь положить конец войне, Гримм послал телеграмму министру иностранных дел Швейцарии с просьбой узнать, на каких условиях Германия хотела бы заключить мир. И хотя установление таких условий было необходимым первым шагом на пути к миру, пресса стран-союзниц истолковала этот шаг со стороны Гримма как предательство их дела и как решающее доказательство того, что Гримм и вожди Циммервальдского движения вообще действуют в интересах Германии. Было печально для всех нас и для русского народа, которому он был предан, что Гримм сделал этот наивный жест, не посоветовавшись со своими самыми близкими товарищами. Еще хуже было то, что, сделав это, он не имел смелости признать ошибку и объяснить свой шаг, когда появились первые обвинения. Он уехал из России прежде, чем злополучная телеграмма была предана гласности, и те из нас, кто сотрудничал с ним и защищал его, приняли на себя всю основную тяжесть нападок, которые становились все более интенсивными с каждой неделей. Россия в тот момент находилась на грани нового наступления, и все те, кто выступал против него, будь то меньшевики, большевики или социалисты-революционеры, злобно обвинялись всеми провоенными элементами как немецкие агитаторы, которых привез в страну немецкий агент Гримм. Обращаясь к Всероссийскому съезду рабочих, крестьянских и солдатских Советов, созванному, чтобы принять решение по запланированному наступлению, Керенский кричал: «Я призываю ваше внимание к тому факту, что агенты немецкого правительства агитируют среди нас за сепаратный мир!»

За этим утверждением последовали громкие одобрительные возгласы большей части аудитории и враждебные хмурые взгляды в нашу сторону. Мы были интернационалистами, оказавшимися здесь в разгар войны. Что могло быть хуже?

Вся эта ситуация очень глубоко повлияла на меня, и я разрывалась между разочарованием и злостью на Гримма. Почему он не посоветовался с нами, прежде чем посылать эту глупую и роковую телеграмму? И почему он не доверился нам, когда буря уже разразилась? После двадцати лет жизни на чужбине и работы на благо революции я теперь оказалась в окружении полной враждебности в своей собственной стране. Но что более важно, легкомысленное поведение Гримма нанесло чуть ли не смертельный удар всему движению за мир, хотя вожди Циммервальдского движения и все российские группы, входящие в это движение, подробно объяснили, что мы совершенно не знали о действиях Гримма и не одобряли их. Шовинистическая и демагогическая пресса просто проигнорировала наши заявления.

Чтобы спасти положение, было очевидно, что кто-то должен поспешить в Стокгольм, чтобы предпринять действия от имени Циммервальдского движения и сместить Гримма с его поста секретаря движения. Это должен был быть кто-то, кому полностью доверяют члены движения и сочувствующие ему по всей Европе, чтобы рассеялись все сомнения и подозрения. Выбор пал на меня, и я предприняла шаги для того, чтобы немедленно уехать в Стокгольм.

В ходе моей поездки из Петрограда в Стокгольм мне пришлось услышать, как новому русскому наступлению снова и снова высказывается одобрение. Разговоры среди моих попутчиков вращались вокруг этой темы и вокруг историй, которые появлялись в прессе. «Мы должны воевать до победного конца», – говорили некоторые патриоты, уезжая из России в нейтральную страну. «Всех немцев, всех интернационалистов надо истребить». «Вы слышали историю о немецком шпионе Гримме и всей этой циммервальдской шайке?» «Позор! Их следовало бы расстрелять!»

К счастью, они не знали, кто я такая.

Мое сожаление и тревогу по поводу инцидента с Гриммом и его возможного воздействия на все международное движение за мир усиливал тот факт, что после всего лишь пяти недель я была вынуждена покинуть свою родину в тот самый момент, когда успех революции, казалось, висит на волоске. Я к этому времени понимала, что революция в России просто началась, и, хотя никто не мог предсказать, как быстро будет развиваться революционная ситуация в течение последующих нескольких месяцев, к июлю 1917 года стало очевидно, что грядут новые внутренние бои между Временным правительством и наиболее революционно настроенными рабочими. Вскоре после того, как я добралась до Стокгольма, петроградские рабочие штурмовали Таврический дворец с требованием, чтобы власть была передана Советам. Правительство и пресса утверждали, что к этому мятежу их подстрекали большевики, а после его провала сотни из них попали в тюрьму, а их газеты были запрещены. Среди попавших в тюрьму были такие вожди революции, как Каменев, Троцкий и Александра Коллонтай. Ленин и Зиновьев скрылись и оставались в бегах несколько месяцев. Старое обвинение в том, что они «немецкие агенты», возродилось и распространилось в прессе по всему миру. И хотя почти все большевистские вожди были освобождены за недостаточностью улик, сами обвинения появлялись снова и снова.