Читать онлайн «Моя миссия в России. Воспоминания английского дипломата. 1910–1918». Страница 124

Я сознаю, что лишь немногие разделяют мою точку зрения по этому вопросу, поскольку наша интервенция оказалась столь неудачной, что все осудили ее как принципиально ошибочную политику. Проводимая без всякого воодушевления, она, несомненно, была ошибкой, и затраченные на нее деньги пропали впустую. Не имея ясной политики и не желая связывать себя какими-либо обязательствами, союзные правительства обратились к полумерам, которые были почти обречены на провал. Одной рукой они поддерживали Деникина, а другую протягивали большевикам. Они снабжали первого военным снаряжением, а вторых приглашали на конференцию в Принкипо[103] – предложение, ставшее непосредственной причиной отступничества большого числа донских казаков и вызвавшее ряд серьезных поражений на юге. Если бы интервенция проводилась по-другому, результат мог бы быть совсем иным. Она бы не подтолкнула сочувствовавших нам русских в большевистский лагерь, в отличие от того, как это произошло в действительности.

Они отвернулись от нас и по другим причинам. В то время как план Принкипо оскорбил многих наших друзей и сторонников, признание кавказских республик и Балтийских государств вкупе с необоснованным подозрением, что мы подстрекаем поляков аннексировать территории, населенные этническими русскими, вызвало возмущение у многих русских патриотов. Ряды Красной армии усилила не интервенция, а страх, что союзники собираются расчленить Россию. В этом случае также неприменимы ссылки на прецедент французской революции, который часто приводят как аргумент против интервенции. В то время как целью интервенции австрийцев и пруссаков было восстановление на французском троне Бурбонов, мы ни одной минуты не помышляли о том, чтобы навязать Романовых не желавшей того России. Мы с самого начала ясно дали понять, что наша единственная цель – обеспечить гражданам России право самоопределения, чтобы они могли свободно решать, какая форма правления будет для них наилучшей.

В начале октября 1919 года я получил очень любезное письмо от лорда Керзона, в котором он сообщал, что предложил мою кандидатуру на пост британского посла в Риме, и выражал надежду, что я соглашусь принять эту должность на ближайшие два года. Поскольку я служил в Риме третьим секретарем в 1878-м и советником посольства в 1900 году, я был очень рад вернуться туда в качестве посла и завершить свою карьеру среди знакомых мест, которые вызывали у меня так много счастливых воспоминаний. Естественно, я должен был сложить с себя обязанности президента Британского Русского клуба. Во время прощального завтрака, на котором члены клуба любезно презентовали мне мой портрет кисти известного канадского художника Шелдона Уильямса, я коротко резюмировал все, что говорил раньше о ситуации в России. В то время я еще не принял назначения и не был утвержден в должности, а поскольку это должна была быть моя последняя речь о ситуации в России, я считал, что имею на это все основания. Но члены кабинета министров считали по-другому, и через несколько дней лорд Хардинг потребовал меня к себе и от их имени отчитал за то, что я подверг сомнению политику кабинета. Я сказал, что старался избегать критики правительства и только выражал свои личные взгляды, поскольку я никогда не мог понять, в чем состоит эта политика. В конце октября мы выехали в Рим.

Хотя мое пребывание при Квиринале[104] было недолгим, за эти два года сменились три премьер-министра: Нитти, которому мистер Ллойд Джордж подарил свою фотографию с надписью «Родственной душе», Джолитти, самый старший по годам, но самый молодой по духу из всех итальянских политиков старшего возраста, и Бономи, и четыре министра иностранных дел: Титтони, Скьялойя, Сфорца и делла Торретта, который теперь стал послом Италии в Лондоне. Было бы бестактно подробно пересказывать тайную политическую историю этих двух очень интересных лет, отмечу только, что мои отношения со всеми этими замечательными людьми носили самый сердечный характер. Поскольку я никогда не ввязывался в итальянскую партийную политику, смены кабинетов меня никак не затрагивали. Более того, с графом Сфорца, с которым я был в постоянном контакте более полутора лет, сначала как с заместителем, а затем как с министром иностранных дел, и с маркизом делла Торретта, которого я знал как советника посольства в Петрограде, меня связывали близкие дружеские отношения.

Все это время лорд Керзон проявлял по отношению ко мне величайшую заботу и внимание, но я должен признать, и в том нет никакого секрета, что работа посла в Риме сильно отличалась от того, что я делал в России. Теперь на Даунинг-стрит, по сути, существовало два министерства иностранных дел, и правила, которых велит нам придерживаться Писание, когда мы творим добрые дела, теперь стали применяться к ведению дипломатии. Хотя я был воспитан в старой школе дипломатии, у меня нет ни малейшего предубеждения против новых методов. Напротив, я высоко ценю многие преимущества, которые достигаются благодаря регулярному личному общению между союзными премьерами и министрами иностранных дел на конференциях и встречах в верхах. Но посол может способствовать успеху таких встреч. Для этого он должен проделать подготовительную работу и попытаться склонить правительство, при котором он аккредитован, в пользу политики, проводимой его собственным правительством. Обсуждая этот вопрос с сэром Морисом Хэнки, когда он останавливался у нас в посольстве, я указал ему, что посол может это сделать лишь в случае, если он полностью посвящен в планы своего правительства. А если он, напротив, ничего о них не знает, в своих беседах с министром иностранных дел он может выразить взгляды диаметрально противоположные позиции своего правительства.

Хотя у меня не было столь же интересной работы, как в России, ее нехватка с лихвой компенсировалась множеством других занятий, не связанных с политикой, и два года, что мы провели в Риме, пролетели очень быстро. Я возобновил старые дружеские связи и завел новые. Посетил те места, где любил бывать раньше, и те, до которых не мог добраться в эпоху, когда еще не было автомобилей. Мы гуляли по Альбанским холмам, где озера Альбано и Неми сверкают, как два драгоценных камня, в окружении лесов, у наших ног простиралась Кампанья, и на заднем плане были виден Рим с собором Святого Петра. Мы побывали на вилле Розбери в Посиллипо, откуда видна вся бухта Неаполя. Природа скрестила здесь все самое прекрасное, что только есть на суше и на море, чтобы произвести один из своих величайших шедевров. Когда у нас было время, мы бродили по старым городам Умбрии и Тосканы или ехали на автомобиле на один из Апеннинских перевалов, откуда нам открывались красоты Италии.