Читать онлайн «Наполеон. Попытка № 2». Страница 87

Долго это продолжаться не могло. Вскоре ряды их дрогнули, и мальчишки побежали, преследуемые кирасирами и казаками, которые мчались за бегущими детьми и рубили их палашами и шашками. К чести Александра надо сказать, что даже он не выдержал и велел прекратить эту бессмысленную бойню. А потом, оглядев этих взятых в плен «солдат», махнул рукой и отпустил детей по домам, к родителям.

И тут весьма своевременно осветить вопрос, как вообще вели себя союзники в оккупированной Франции. На это счет есть два мнения.

Первое мнение гласит, что русские оккупанты вели себя не в пример добрее прусских и австрийских: «Пройдитесь по департаментам Франции, где чужеземное вторжение оставило свой след в 1814 году, и спросите жителей этих провинций, какой солдат в отрядах неприятельских войск постоянно выказывал величайшую человечность, высочайшую дисциплину, наименьшую враждебность к мирным жителям, безоружным гражданам, — можно поставить сто против одного, что они назовут вам русского солдата». Это утверждение совпадало с мнением самих французов: «Русские заслужили своим поведением благосклонность жителей, говоривших, что они предпочли бы поселить трех из них вместо одного баварца».

Шатобриан писал: «80 тысяч солдат-победителей спали рядом с нашими гражданами, не нарушая их сна и не причиняя им ни малейшего насилия… Это освободители, а не завоеватели…»

Но есть и другое мнение. Эрнест Лависс в своей «Истории XIX века» свидетельствует: «В захваченных неприятелем департаментах беззакония союзников, насилия казаков и пруссаков возбудили страстную жажду мести. Обессиленная Франция сначала встретила нашествие без возмущения; она была почти равнодушна к отвлеченной идее оскорбленного отечества. Чтобы пробудить в ней патриотизм, потребовался грубо-материальный факт иностранной оккупации, со всеми сопутствующими ей невзгодами: реквизициями, грабежом, изнасилованием женщин, убийствами, поджогами. Занятые союзниками провинции были буквально разорены реквизициями. Труа, Эпернэ, Ножан, Шато-Тьерри, Санс и свыше двухсот других городов и селений были вконец разграблены. „Я думал, — сказал однажды генерал Йорк своим бригадирам, — что имею честь командовать отрядом прусской армии; теперь я вижу, что командую только шайкой разбойников“.

Когда вечером после победы, или на другой день после поражения, или просто после какого-нибудь маневра казаки или пруссаки проникали в город, село или усадьбу, там начинались всяческие ужасы. Они не только искали добычи; им было по душе сеять скорбь, отчаяние, разорение. Они валились с ног от вина и водки, их карманы были полны драгоценных вещей (на трупе одного казака нашли пять пар часов), их ранцы и кобуры были до отказа набиты всяким добром, следовавшие за их отрядами повозки были нагружены мебелью, статуями, книгами, картинами. Но и этого им было мало; не имея возможности все увезти, они уничтожали то, что им приходилось оставить, — разбивали двери, окна, зеркала, рубили мебель, рвали обои, поджигали закрома и скирды, сжигали сохи и разбрасывали их железные части, вырывали плодовые деревья и виноградные лозы, складывали для потехи костры из мебели, ломали инструменты у рабочих, бросали в реку аптечную посуду, выбивали днища у бочек с вином и водкой и затопляли подвалы.

В Суассоне было сожжено дотла 50 домов, в Мулене — 60, в Мениль-Селльере — 107, в Ножане — 160, в Вюзанси — 75, в Шато-Тьерри, Вельи и Шавиньоне — по 100 с лишним, в Атьи, Мебрекуре, Корбени и Класи — все дома до единого. Соблюдая заветы Ростопчина, казаки всюду прежде всего приводили в негодность пожарные шланги. Яркое зарево освещало сцены, дикость которых не поддавалась описанию. Мужчин рубили саблями или кололи штыками; раздетых догола, привязанных к ножкам кровати, их заставляли смотреть, как насиловали их жен и дочерей; других истязали — секли или пытали огнем, пока они не указывали, где спрятаны деньги. Приходские священники в Монландоне и Роланпоне (Верхняя Марна) были замучены насмерть, В Бюси-ле-Лон казаки сунули в огонь ноги некоего Леклерка — слуги, оставшегося сторожить господский дом; а так как он все еще упорно молчал, то они набили ему рот сеном и зажгли. В Ножане несколько пруссаков едва не разорвали на части суконщика Обера, растягивая его за руки и ноги, и только благодетельная пуля прекратила его мучения. В Провене бросили ребенка на горящие головни, чтобы выпытать у матери, где она спрятала ценные вещи. Алчность и разврат не щадили ни малых, ни старых. У восьмидесятилетней женщины на пальце было кольцо с бриллиантом; кольцо было тесно; удар саблей — и палец отлетел. Насиловали семидесятилетних старух, двенадцатилетних девочек. В одном только округе Вандёвр насчитали 550 человек обоего пола, умерших от истязаний и побоев. Замужняя крестьянка, некая Оливье, после того как казаки надругались над нею, не снесла, подобно Лукреции, позора и утопилась в Барсе».

Конечно, начальство пыталось как-то пригасить эти зверства. И Александр обращался к солдатам с призывами не зверствовать. И простоватый атаман Платов предупреждал своих станичников: «Обывателям города Парижу никакой обиды не чинить, наипаче не обижать ихних мадамов и мамзель, кроме как если по взаимному согласию. Помнить, что мы присяжные казаки русского императора, войско благородное и цибулизованное». От слова «цибуля», наверное…

Но насколько начальникам удавалось сдерживать раж подчиненных?.. Я думаю, что читателю при выборе из противоречивых точек зрения и выработке какого-то самостоятельного мнения нужно еще вспомнить слова Александра о «бесчинствах» кутузовской армии в Валахии и даже в России, которая подверглась ужасающему разграблению собственными казаками в 1812 году.

Кроме того, для полноты картины предлагаю не ограничиваться только недавним (от 1814 года) прошлым, но и заглянуть в будущее. Поднимемся над временем, так сказать, окинем взором эпохи. Перенесемся в конец Второй мировой войны. Тем паче что Сталин сравнивал себя с Александром, а своих солдат тоже называл освободителями… Как же вели себя русские освободители в Европе при Иосифе Грозном?

Вот как виденное своими глазами описал бывший комендант Кенигсберга Отто фон Ляш:

«Отдав последний приказ войскам — о сборе подразделений и сдаче оружия, — я вместе с частью своего штаба и группой командиров должен был начать свой тернистый путь в русский плен. Уже по дороге к первому командному пункту одной из русских дивизий мы вкусили кое-что из того, что ожидало нас в „почетном“ плену. Хотя мы шли в сопровождении русских офицеров, неприятельские солдаты все время пытались, и не без успеха, отнять у нас или у наших солдат то часы, то чемодан, то что-либо из одежды. Русские офицеры оказались не в состоянии справиться со своими подчиненными. Из множества воспоминаний о марше в плен приведу здесь одно, наиболее выразительное.