Читать онлайн «Роман Ким». Страница 96

Глава 17

СЦЕНА КАБУКИ

О жизни Романа Кима между 29 октября 1945-го и маем 1947-го не известно почти ничего. Только эпизод с вручением медали «За победу над Японией». Чем он занимался? Где и на что жил? Знаем только, где — в гостинице «Люкс» на улице Горького. Причем жил он там очень долго. Когда в декабре 1947 года из той же внутренней тюрьмы МГБ на Лубянке вышла бывшая японская актриса Окада Ёсико, ни за что отсидевшая десять лет, ее тоже поселили в «Люкс». Она вспоминала, что на работу в издательство «Иностранная литература» ее устроил Роман Ким, живший по соседству[397]. «Жить в отеле “Люкс” считалось привилегией, но роскошным его никак нельзя было назвать. “В нашем величественном здании жили в нашпигованных прослушивающей техникой многоместных номерах на нижних этажах отеля будущие государственные деятели мирового значения, такие как Чжоу Эньлай и Хо Ши Мин”, — пишет в своих мемуарах Рут фон Майенбург. — Отель кишел крысами, привлеченными запахами с коммунальных кухонь и булочной на первом этаже, которая продолжала работать и при большевиках. Полчища крыс упоминают в своих воспоминаниях почти все бывшие постояльцы»[398].

Весьма соблазнительно думать, что всё это время вчерашний заключенный крыс этих не видел и по-прежнему был задействован в каких-то секретных операциях. В 1946 году начался Международный военный трибунал для Дальнего Востока, более известный в литературе как Токийский трибунал или Токийский процесс. В составе советской делегации, прибывшей в Токио, числилось более семидесяти человек — юристов, переводчиков, военных, экспертов и других специалистов. Список делегации до сих пор не открыт для свободного доступа, а в мемуарной литературе никаких упоминаний о Романе Киме в составе этой группы не встречается. В материалах — личных делах, архивных справках на японских обвиняемых, подготовленных советской стороной и хранящихся ныне в Государственном архиве Российской Федерации, его тоже нет. Да и занимались этой подготовкой сотрудники другого ведомства — военной разведки, ГРУ.

У нас всё еще нет оснований считать, что Роман Ким мог оказаться в Японии после возвращения из нее то ли в 1913 году, то ли позже, но во всяком случае до 1918-го. Революция и Гражданская война в России, учеба в университете, а потом служба в контрразведке ОГПУ не создавали благоприятных условий для путешествий. Был он в Токио в сентябре 1923 года, как рассказывала Мариам Цын, или нет, неизвестно, но вряд ли — некогда было. Сугиура Дзюго, с которым имя Кима связывал Сига Наодзо, умер в своей резиденции в феврале 1924 года. Сугиура Рюкити скончался в Харбине в 1931-м. Настоящий отец Кима — в 1929-м. К 1951 году, когда Роман Николаевич заявил о себе как писатель, от японского прошлого у него должны были остаться только воспоминания. Но… только ли?

Если ничто в известной биографии Кима не дает нам повода заподозрить его в том, что он мог оказаться в Японии в предвоенные годы, то тексты уже не оперативного работника госбезопасности, а произведения крупного советского писателя-детективщика Романа Николаевича Кима наводят на некоторые неожиданные размышления. Полковник КГБ СССР в отставке, японовед А. А. Кириченко, будучи курсантом Высшей школы КГБ в Москве, однажды видел Кима на «встрече ветеранов с молодежью». Понятное дело, и ветераны, и молодежь были весьма специфическими, а потому вопросы и ответы мало кого могли удовлетворить. С обеих сторон это были скорее намеки и полунамеки. Кириченко потом вспоминал, как, «когда кто-то спросил Кима о том, что он делал во время войны, писатель на несколько секунд растерялся, а потом вдруг ответил: “Работал в логове врага”». Что это значит? В каком еще «логове»? В то время для наших людей это определение ассоциировалось только с Германией. Кимура Хироси вообще прямо пишет о Берлине. Ким работал против Третьего рейха? В этом заявлении нет никакой логики. Он был для этого слишком хорошим специалистом по Японии. Значит, логово не там, а… в Токио?

Или просто Роман Николаевич, как писал его современник, «соврамши» от стеснения? Не знал, как сказать, что сидел в камере и занимался переводами? А может быть, Роман Николаевич имел в виду работу в куйбышевской «шарашке», куда ему для перевода стекались секретные документы — и из Токио, и из Берлина, читая и переводя которые он как бы оказывался в логове врага? А может, он всё-таки японский шпион и логово врага — Москва?

Но рискнем предположить не менее невероятное: Ким сказал правду, под «логовом врага» имел в виду Токио, а не Берлин. Писатель Оно Каору в своей книге упоминал, что некто Ёсида Хироси из Института исследований национальной политики Японии (структуры, приближенной к специальным службам) вскоре после войны видел Романа Кима в штабе генерала Макартура в Токио. Причем Ким был там в форме полковника Советской армии. Ничего нельзя исключать, но снова — нет никаких доказательств.

Сам Ким как-то заявил в беседе с коллегой: «Мои книги — честные рассказы о том, что я знаю, — о борьбе разведок… Для меня в книгах о разведке есть только одна специфика — в них я не могу сказать всё, что знаю»[399]. «Знаю только это, но всё рассказать не могу» — это правило Кима — ключ к пониманию его работ. Попробуем воспользоваться этим ключом.

Вскоре после войны в июльском номере толстого советского литературного журнала «Новый мир» за 1947 год вышел фундаментальный материал P. Н. Кима «Японская литература сегодня». Начинался он весьма реалистичной зарисовкой послевоенного Токио: «На полуобгорелых столбах наклеены плакаты, на них начертано тушью: “Наши рисовые кадки пусты!”, “Нам грозит голодная смерть!”, “ Приходите все на общее собрание жителей квартала для борьбы с голодом!”. На пустырях, где сложены, как дрова, покрывшиеся ржавчиной снаряды, — их никто не охраняет, — бродят бездомные. Мужчины в костюмах европейского фасона, но в деревянных сандалиях на босу ногу, женщины, причесанные по европейской моде, как героини американских фильмов, но в рабочих шароварах, с ребенком на спине.

Перед лотками, на которых разложены крохотные лепешки с начинкой из каштанов, ломтики бобовой пасты и вареные каракатицы, стоит толпа. Покупающих мало, потому что цены на яства в так называемых новых йенах. Жалованье — 500 йен, на эти деньги надо прокормить семью, а пирожок величиной с пуговицу — 20 йен. Остается только смотреть и глотать слюнки. Тут же рядом — уличная лотерея. Если улыбнется богиня счастья, можно выиграть целых три сигареты “Кэмел”.