Читать онлайн «Шамбала. Сердце Азии». Страница 43

При «слушании» ламы часто закрывают голову тканью. Это напоминает библейские обряды[163]. Напоминает свидетельство Дамиса – ученика Аполлония Тианского, как Аполлоний, когда слушал свой «тихий голос», всегда обертывался весь, с головой, в длинный шарф из шерстяной ткани. Этот шарф сохранялся лишь для этого употребления. Совсем из других времен доходят те же подробности. Современники удивлялись, как иногда Сен-Жермен[164] странно «закутывался». Вспомним и теплый платок Блаватской[165]. Ламы очень наблюдают известное состояние температуры [тела], что подсказывает научное отношение к разным явлениям.

Приезжала леди Литтон смотреть картины. В семье Литтон остались традиции их знаменитого деда Бульвер-Литтона[166]. Приезжал полковник Бейли[167]. Потом пришла вся экспедиция с Эвереста[168] [Джомолунгмы]. Все-таки непонятно, что они оставили двух погибших товарищей без длительных розысков. Между прочим, добивались узнать, не поднимались ли мы к Эвересту. На картине «Сжигание тьмы» они узнали точное изображение глетчера около Эвереста и не понимали, как этот характерный вид, виденный только ими, попал на картину.

Опять вспоминаем споры об учении в нашей кухне. Повар руководит спорами. Тибетец Вонг-тю хихикает: «Не умеют спорить. Не знают, как ведутся разговоры об учении у нас в Тибете». Спор идет до полуночи.

Страница истинного Востока: «Опять приступят с вопросом, как быть с препятствиями? Кому семья мешает, кому – нелюбимое занятие, кому – бедность, кому – нападение врагов. Добрый всадник любит изощряться на неученых конях и предпочитает препятствия ровной дороге. Всякое препятствие должно быть рождением возможности. Явления затруднения перед препятствием все-таки возникают от страха.

В какой бы убор ни нарядился трус, мы должны найти страницу о страхе. Друзья, пока нам препятствия не являются рождением возможностей, до тех пор мы не понимаем учения. Удача лежит в расширенном сознании. Невозможно приблизиться [к цели] при наличии страха. Луч мужества поведет поверх явления препятствий, ибо теперь, когда мир знает, куда идет, семя крови растет… Если народы говорят на незнакомых языках, значит, можно открыть душу. Если надо спешить, значит, где-то новый враг готов. Будьте благословенны препятствия, – вами мы растем!»

Индия, знаю твои скорби, и все-таки мы будем вспоминать тебя с тем же радостным трепетом, как первый цветок на весеннем лугу.

Из брахманов твоих мы выберем самого лучшего, который понял мудрость Вед. Изберем раджу[169], который стремился к нахождению путей истины. Усмотрим вайшью и шудру, которые вознесли свое ремесло и труд для восхождения мира.

Котел кипящий – горнило Индии. Кинжал верований над белою козочкой. Призрак пламени костра над вдовицей[170]. Вызывания и колдовство – преступления.

Сложны складки одеяния твоего, Индия. Грозны покрывала твои, раздутые вихрем. И смертоносно палящи неумолимые скалы твои, Индия.

Но мы знаем благовония твои. Но мы будем вспоминать тебя с тем же трепетом, как лучший первый цветок на весеннем лугу.

Зазывно и остро свистят стрелы через овраг из рощи бамбука. Сиккимцы вспоминают свое исконное любимое занятие. Говорят: «Стрела лучше пули. Стрела поет, поражая, а пуля кричит, [вылетая]».

Утром принесли красный лист: «Вечером придет сангха»[171]. После заката по зигзагу тропинки засверкали огни и загудели трубы. И вот пришло, привалило. Пестрое, шумное, трубное, барабанное. И с драконом, и с самодельными конями, и с бумажными яками. И с хлопушками, и с разноцветными огнями. И само действо, и пестрая толпа, уходящая в лиловую эмаль ночи, и взрывы пламенных искр. Это половецкие пляски! А знамена на шестах – это бунчуки Чингисхана!

Если вы поймете, то и вас поймут. Трогательны дары лам. Надо знание, чтобы понять всю тонкость замысла подарков. Кому какое именно изображение. Кому – медвежью шкуру. Кому – леопардову. Кому – шубу. Кому – халат. Кому – хадак[172] или с рисунками, или белый. По иероглифам вещей можете прочесть все отношение к вам. Признаны ли большим ученым, или оставлены в пределах условной вежливости, или оставлены без внимания. Часто непонятная «церемонность» – просто краткий изысканный шифр жестов и отношений.

Два мира выражено в Гималаях. Один – мир земли, полный здешних очарований. Глубокие овраги, затейливые холмы столпились до черты облаков, курятся дымы селений и монастырей. По возвышениям пестрят знамена, субурганы, или ступы. Всходы тропинок переплели крутые подъемы. Орлы спорят в полете с многоцветными бумажными змеями, пускаемыми из селений. В зарослях бамбука и папоротника спина тигра или леопарда может гореть богатым дополнительным тоном. На ветках прячутся малорослые медведи, и шествие бородатых обезьян часто сопровождает одинокого пилигрима.

Разнообразен земной мир. Суровая лиственница стоит рядом с цветущим рододендроном. Все столпилось. И все это земное богатство уходит в синюю мглу гористой дали. Гряда облаков покрывает нахмуренную мглу.

Странно, поражающе неожиданно, после этой законченной картины увидеть новое надоблачное строение. Поверх сумрака, поверх волн облачных сияют яркие снега. Бесконечно богато возносятся вершины ослепляющие, труднодоступные. Два отдельных мира, разделенные мглою.

Помимо Эвереста пятнадцать вершин гималайской цепи превосходят Монблан[173]. Если от реки Великий Рангит[174] осмотреть все подступы до снеговой черты и все белые купола вершин, то нигде не запоминается такая открытая стена высот. В этом грандиозном размахе – особое зовущее впечатление и величие Гималаев: «Обитель снегов».

В сторону восхода вершины сливаются в стену сплошную. Зубчатый бесконечный хребет священного ящера. Трудно догадаться, что именно там притаились снежные перевалы Джелан-ла и Нату-ла по дороге на Шигацзэ и Лхасу. Туман особенно часто закрывает этот путь.

Навершия буддистских знамен составлены из крестовидного копья, диска, полумесяца и лепестков лотоса. Не все ли эмблемы учений срослись на одном древке? В этих напоминаниях о символах элементов мира каждый найдет изображение, ему близкое.

На иконах и священных украшениях Тибета часто горит драгоценными камнями изображение рыбы[175] – священный знак, такой же, как на стенках римских катакомб. Сошлись в одном понимании «колесо жизни» Будды, круг «начал, тайну образующих» христианской церкви и колеса Иезекииля[176]. Многоокие серафимы[177] и бесчисленные глаза светлого духа Дуккар[178] проникают в те же тайники души.