Читать онлайн «Осип Мандельштам: ворованный воздух. Биография». Страница 48

И клетчатые панталоны,
Рыдая, обнимает Пяст[484].

Поговорим про Питер – дивный град,
Он утвержден Зиновьевым в коммуне.
Послушаем, оратор на трибуне,
«Неделя вши», «готовься, Петроград».

На Клинском рынке тщетно ждут царя,
Но нет, в Эстонии замолкли пушки.
В «Трудармии», в «Астории», в «Чекушке»
Творят закон герои октября.

Красуется повсюду серп и молот,
Хоть не работают они давно.
Последнее полено сожжено,
О, темени Лассаля жуткий холод[485].

Я родился в понтийском бреге
И эолийским шорохам внимал,
Я упражнялся в марафонском беге
И под истмийской кровлей отдыхал.
Еще в дорийской я мечтал отчизне
Сразить лабиринтийского быка.
Чтоб на заре какой-то новой жизни
Академийского вкусить пайка[486].

Олимпийцы дрожали, но Феб уже пламенно рдел.
Крутобедрые кони бежали с эпохою в ногу.
Управитель колхоза, Гераклов кузнец-управдел,
Приглашенных встречал, оправляя измятую тогу.

Деловито и бодро гудели в полях трактора.
Домовитые бабы пекли ароматные пышки.
Колесницы ахейцев съезжали, скрипя, со двора.
На ближайший ссыппункт отвозили ахейцы излишки.

А за далями – город, и поезд из города вез
Парфюмерию, ткани и множество всячины всякой.
Я спросил управдела: – Как звать сей обильный колхоз?
И сказал управдел мне: – Зовут его «Красной Итакой».

Ревизор в селькоопе учитывал гвозди и грим.
Секретарь волсовета выписывал сотую справку.
И за окнами гуси – те самые, спасшие Рим, –
Равнодушно щипали зеленую, сочную травку.

Наркомпросова Муза кружилась в сиянии дня,
Перевозчик Харон поспешал к своему перевозу.
И дары многополья, как благость Цереры, ценя,
Середняк Одиссей возвращался к родному колхозу[487].

Уже растоптана трава в лугах Эллады
и блещет ярко в небе Фаэтон.
В прохладных рощах в полдень спят дриады,
и Пану самому слетает светлый сон.

Широколистые не сеют тени клены,
лучам пылающим открыт песок аллей.
Полуденным пыланьем утомленный,
купаться поспешил усталый Веверлей.

Оставил верную он дома Доротею,
на тело голое навлек простой хитон.
Обул сандалии. Но, плавать не умея,
два легких пузыря берет с собою он.

Эмаль холодную он рассекает смело,
с разбегу в воду он ныряет головой.
Но тяжелее голова, чем тело,
и, дивная, она осталась под водой.

Летят, как горлицы, стенанья Доротеи.
Спешит прекрасная, бежит, как легкий пух.
Но, ноги милого заметив средь аллеи,
несчастная, она окаменела вдруг.

Не для того ль ползли арбы веков в тревоге,
на мне столетия оставили свой след,
чтоб видел над водой я высохшие ноги,
и на аллеях зрел я горестный скелет?!

И вновь вигилии ночные скорби множат, –
и наш век варварский, как бывшие, пройдет,
и снова бард чужую песню сложит
и, как свою, ее произнесет[488].

Се в Капитолии слоняются собаки,
И там, где Ахиллесова стопа,
Как Одиссей на острове Итака,
Собака тосковала у попа.
Восплачем же, как Пенелопа в Трое!
На стадионе одинок Ахилл…
Она из трапезы похитила второе,
И поп ее намеренно убил.
Сними же, путник, тяжкие котурны,
Сверни же с олимпийского пути,
И се остановись у этой урны,
И надписи латинские прочти:
«Се в Капитолии…» и т. д. до конца[489].