Читать онлайн «Троцкий. Книга 2». Страница 92

Свердлов, этот якобинец из Нижнего Новгорода, сын ремесленника-гравера и печатника, видел смысл революции в беспощадности к себе и другим.

Авербах получил письмо, в котором Троцкий отвечает критику: "Литература прежде всего расширяет поле зрения и лишь отчасти и далеко не всегда воздействует на угол зрения… Литература не есть микрокосм, а есть часть макрокосма…"

В словах этих, не бесспорных, но очень глубоких, Троцкий выражает свое отношение к политическому и литературному портрету. Кстати, в том же письме Троцкий весьма своеобразно и откровенно характеризует Горького (в изгнании он напишет о нем очерк): "Коммунистический характер произведений Горького более чем сомнителен. В них много анархо-индивидуализма, обывательской ограниченности, скрытой мистики и пр. Это было бы опасно и заставило бы нас поставить крест на Горьком, если бы воспитание пролетариата определялось целиком или главным образом литературой…"[75]

Для Троцкого портрет исторической личности — это ее социальная и художественная оценка, своего рода "приговор" вечности, которая редко дает отсрочки платежей по моральным векселям. По сути, Троцкий, создавая портреты, как бы корректировал (а часто и пересматривал) марксистский тезис о "решающей роли народных масс", исподволь "заселяя" историю людьми, прошедшими по земле и оставившими на ней свой след. В храме цивилизации, который Троцкий намеревался сделать коммунистическим, по его мнению, должны быть массы и личности. И хотя очеркист не раз критиковал Михайловского и Карлейля за преувеличение значения в истории роли личностей, своей политической и литературной практикой он говорил в значительной мере другое.

Как бы мы ни относились к портретам Троцкого и к нему самому, нельзя не признать: это не манекены, не тени, не плакатные фигуры. Возможно, главным достоинством его портретов является способность отражать то, что описать крайне трудно: работу мысли его "натурщика". Троцкий понимал, что каждая личность — это бесконечный лабиринт мыслей, в котором, однако, всегда видна цельная "система". Люди у Троцкого — персонажи исторической драмы, в которой сам автор был и героем, и неудачником, и режиссером, и сценаристом. Изгнанник давно стал вглядываться в зеркало истории. Взгляд его был зорким, проницательным, хотя собственное изображение нередко заслоняло или даже искажало события драмы, участником которой он был.

Патриарх исторической науки Геродот считал, что задача летописца состоит в том, "чтобы от времени не изгладилось в памяти все, что совершено людьми, а также чтобы не заглохла слава о великих и достойных удивления деяниях…"[76] Геродот, созерцая греко-персидские войны (500–449 гг. до н. э.), стал писать "истории". Троцкий, который по праву является выдающимся историком, не просто созерцал, а творил то, о чем он затем спешил поведать людям.

На всех исторических описаниях революционера лежит печать личного опыта. Может быть, поэтому, обращаясь к историческим сочинениям Троцкого, мы не только сухо отмечаем "этапы", "периоды", "эпохи" человеческой эволюции, как бывает при чтении обычной исторической литературы, но чувствуем борение страстей, воль, интеллектов людей, прошедших по сцене бытия. История по Троцкому — это бесконечная галерея лиц, сражающихся, смятенных, одержимых, действующих в соответствии с объективными законами развития. Троцкий всем своим творчеством старался показать, что история развивается "по Марксу" не в фатальном смысле, а с точки зрения закономерности ее "технологии". По сравнению со многими писателями периода русских революций Троцкий никогда не ограничивается событийной летописью. Он стремится подняться до высот философии истории. Прошлое для него — это всегда драма идей и драма людей.

Я не знаю ни одного марксиста, который бы так подробно, масштабно и увлеченно описал все три русские революции. К ним можно относиться по-разному, но нельзя не признать: в книгах Троцкого изложена большевистская версия революций. Не поняв эту версию, трудно понять советское прошлое. О первой революции Троцким написано множество статей. Это, пожалуй, еще не "история" в собственном смысле слова, а горячие "сводки" с поля боя, которые по прошествии десятилетий стали летописью первого штурма самодержавия. "Революция пришла, — писал Троцкий, — и закончила период нашего политического детства. Она сдала в архив наш традиционный либерализм с его единственным достоянием: верой в счастливую смену правительственных фигур"[77]. Троцкий как революционный радикал полагал, что была возможность всероссийского восстания, но этому помешал ряд обстоятельств, и особенно — нерешительность демократических либералов. Поэтому "наша борьба за революцию, — подчеркивал Троцкий в статье "Что же дальше?", — наша подготовка к революции будет… беспощадной борьбой с либерализмом за влияние на массы…"[78]

Троцкий своими статьями о первой русской революции представляет потомкам широчайшую панораму событий, процессов, лиц, противоборств. Это статьи о Булыгинской Думе{19}, профессоре П.Н.Милюкове, октябрьской стачке; речи на заседаниях Совета рабочих депутатов, ответы Витте; статьи о "Сыне Отечества" и "Новом времени", о Георгии Плеханове и Петре Струве… Летопись революции пока бессистемна, фрагментарна, стихийна. Повторюсь: это еще не собственно "писаная" история, а ее импульсивное отражение. Тем не менее для человека, интересующегося историческим срезом того времени, многочисленные статьи Троцкого о первой русской революции — богатая пища для размышлений. В своем письме в Истпарт, направленном в августе 1921 года, Троцкий уже спустя полтора десятилетия после революционных событий начала века делает важные дополнения и оценки по поводу минувшего[79]. Он как бы примеряется к мантии летописца. Но в этих исторических заметках пока почти что отсутствует он сам. Лишь изредка говорит Троцкий о себе. Исторический эгоцентризм, в котором позже биографы не без оснований начнут обвинять революционера, пока еще отсутствует.

Первую серьезную попытку рассказать об Октябрьской революции Троцкий предпринял уже через несколько месяцев после памятных событий драматической ночи с 25 на 26 октября 1917 года. Находясь на переговорах в Брест-Литовске, он вечерами готовил очерк, который вышел в виде небольшой книжки, выдержавшей много изданий в России и за рубежом.

Настоящим историком Троцкий стал в 50 лет. К этому времени переменчивая судьба испытывала его на духовную прочность. По мнению наиболее серьезных исследователей жизни и трудов Троцкого, к лучшим книгам из всего созданного им относится "История русской революции" в двух томах и автобиографическая двухтомная книга "Моя жизнь". Даже если бы изгнанник не написал больше ничего, кроме этих работ, его имя навсегда бы осталось в ряду талантливых исторических писателей. Почти в 50 главах и приложениях обширного труда о революциях 1917 года Троцкий развертывает огромное полотно в двух актах: Февраль и Октябрь. Сейчас единственный черновик этой работы находится в архиве Гуверовского института по проблемам войны, революции и мира при Стэнфордском университете. Почему документы Троцкого оказались там?