Читать онлайн «Троцкий. Книга 2». Страница 37

Троцкий, едва ознакомившись с бредовым планом, на этом же документе написал: "Предприятие, ради которого вызывался Р., считаю авантюрой. 95 шансов на провал; 4,9 шанса на разгром даже в случае временного успеха… 1 мая 1921 года"[1].

…Теперь эти врангелевцы, на которых большевистское руководство в свое время тратило валюту, пытаясь распропагандировать их, могли расправиться с Троцким.

Как только пароход причалил к берегу, на борт поднялись представители турецких властей. Однако на борту кроме команды оказались лишь Троцкий с женой и сыном и четыре сотрудника ОГПУ. Сталин организовал, как сказали бы сейчас, морской "спецрейс". Когда офицер пограничной охраны подошел к Троцкому за документами, тот вначале протянул ему лист бумаги, где рукой изгнанника было написано заявление президенту:

"Милостивый государь.

У ворот Константинополя я имею честь известить Вас, что на турецкую границу я прибыл отнюдь не по своему выбору и что перейти эту границу я могу, лишь подчиняясь насилию.

Соблаговолите, господин президент, принять соответственные мои Чувства.

12 февраля 1929 г.

Л.Троцкий"[2].

Офицер повертел заявление с текстом на чужом языке и сунул его в портфель. На берегу изгнанника ждал автомобиль и два представителя советского консульства. Неожиданно для Троцкого сотрудники консульства встретили его почти радушно, отвели ему с семьей две комнаты, привезли багаж, проявили знаки внимания как к высокопоставленному (хотя и бывшему) государственному деятелю.

Для семьи Троцкого будущее было туманно. Он первым делом отправил письма и телеграммы своим многочисленным знакомым в Париж, Берлин, Софию, Варшаву, Прагу, Лондон. Нужно было определиться, в качестве кого он будет находиться в консульстве, долго ли его намерены здесь держать, на что будет жить его семья. Депортированный революционер мог вспомнить, как перед самой высадкой в Константинополе чекист Фокин вручил ему пакет с деньгами, в котором оказалось полторы тысячи долларов. Троцкий хотел было не брать их, но в кармане у него ни гроша… А с ним семья.

Около двух недель семейство прожило в консульстве, пользуясь на первых порах услугами и вниманием его сотрудников. Но затем все быстро и резко изменилось. Дело в том, что в первые же дни пребывания в Турции Троцкий установил контакты со своими близкими друзьями из Франции — Маргаритой и Альфредом Росмерами, которые сразу же вывели на него газетчиков. Известный своей "скорописью", Троцкий немедленно подготовил несколько статей для крупных западных газет, объясняя причины и обстоятельства своего появления в Турции. Материалы тут же были опубликованы в Париже, Нью-Йорке, Берлине. Советским послам в этих странах теперь прибавилось работы: нужно было ежедневно сообщать в Москву о заявлениях и статьях Троцкого, откликах общественности, оценках государственных деятелей самого факта высылки одного из главных творцов русской революции.

Как только в Москву пришли телеграммы о публикациях Троцкого в западных газетах, все, повторяю, в положении изгнанника изменилось. Консул, следуя жестким инструкциям, предложил Троцкому покинуть служебное помещение. Правда, дипломат добавил, что Троцкий и его семья могут еще несколько дней оставаться в здании, где живут сотрудники консульства.

Наталья Ивановна с сыном начали поиски жилья, а Троцкий продолжал писать, встречаться с журналистами, искать каналы связи со своими сторонниками в ряде стран. Он получил уже письма и телеграммы с выражением поддержки и готовности помочь не только от Росмеров из Парижа, но и от литературного критика из США Эдмунда Вильсона, супругов Вебб, Герберта Уэллса, Герберта Сэмюэля из Англии, группы сторонников из Берлина, от некоторых других. Позже Троцкий получил послание и от Бориса Суварина, Мориса Пасса, других друзей и знакомых, готовых оказать ему помощь. Эта поддержка весьма ободрила изгнанника, и он почувствовал, что его нынешнее положение имеет не только минусы, но и немало плюсов.

…Однако через несколько дней консул предложил незамедлительно покинуть территорию представительства и даже пригрозил выселить с применением физического насилия. Троцкий 5 марта 1929 года сделал письменное заявление, в котором констатировал: Константинополь кишит белогвардейцами, его, Троцкого, отдают на легкую расправу врагам революции. Москва не разрешает Сермуксу и Познанскому приехать к нему и требует, чтобы он "подставился добровольно под удары белогвардейцев". Троцкий обвинил ЦК ВКП(б) "в ликвидации безопасности для его семьи, в расчете расправы над ним белых русских"[3].

Консул не хотел принимать протест. Он был напуган грозными телеграммами из Москвы. Что же вызвало такой гнев в советской столице? Почему Сталин спешил быстрее вытолкать за порог советского учреждения человека, который и сейчас был более известен в мире, чем хозяин Кремля?

Сталина особенно возмутило содержание двух статей, появившихся в конце февраля 1929 года в Париже. Одна из них называлась "Таков ход событий". Сталинский карандаш основательно "прошелся" по строкам перевода: "…наше отношение к октябрьской революции, Советской власти, марксистской доктрине и большевизму остается неизменным. Исторический процесс мы не меряем коротким метром личной судьбы… Свою высылку из Советского Союза я не считаю последним словом истории. Речь, конечно, идет не о личной судьбе. Пути исторического реванша будут, конечно, извилисты…" Далее Троцкий дает длинный перечень оппозиционеров, загнанных в сталинские ссылки, и добавляет: "…важнее, однако, политически тот неоспоримый факт, что заслуги сосланных перед Советской республикой неизмеримо выше, чем заслуги тех, которые их сослали…"[4]

Сильнейший гнев Сталина вызвала другая большая статья, написанная Троцким и появившаяся сразу в нескольких буржуазных газетах. Она была озаглавлена: "Как могло это случиться?". Еще никогда публично Сталина так убийственно не критиковали. В самом же начале статьи Троцкий ставит вопрос: "Что такое Сталин?" — и тут же отвечает: "Это наиболее выдающаяся посредственность нашей партии… Политический его кругозор крайне узок. Теоретический уровень столь же примитивен. Его компилятивная книжка "Основы ленинизма", в которой он пытался отдать дань теоретическим традициям партии, кишит ученическими ошибками… По складу ума это упорный эмпирик, лишенный творческого воображения… Его отношение к фактам и людям отличается исключительной бесцеремонностью. Он никогда не затруднится назвать белым то, что вчера называл черным… Сталинизм — это прежде всего автоматическая работа аппарата…"[5]