Читать онлайн «Сталин и Гитлер». Страница 96

Та же ситуация наблюдалась и в Советском Союзе, где идея о необходимости и оправданности репрессий была поддержана широкими кругами населения, иногда даже со стороны тех, кто чувствовал, что они сами или члены их семей стали жертвами какого-либо акта несправедливости. Те, кого арестовывали или допрашивали, считались преступниками или предателями, а их деятельность – опасной, даже сверхъестественной. Падеж скота рассматривался не как несчастный случай, произошедший по естественным причинам, а как результат контрреволюционного колдовства, за которое должен был отвечать конкретный человек. Страх перед шпионами и диверсантами был связан не с распространенными моральными сомнениями, а с традиционными суевериями, от которых Сталин сам не был защищен. Традиции народных мифов и басен с их четким разделением добра и зла люди использовали для оправдания более современных и самых омерзительных проявлений репрессивной политики, с которой они столкнулись115. Издевательства над «врагами народа» также отвечали более современному языку классовой борьбы, рожденному революцией, который натравливал бедных крестьян на кулаков, честных рабочих против замаскированных буржуазных элементов, солдат регулярной армии против скрытой Белой гвардии. И всеми этими классовыми предрассудками активно манипулировали, выискивая врагов у себя дома и за рубежом. Эта смесь хилиастических мифов и классовой розни создала ту культурную почву, которая питала перманентную бдительность перед лицом заговоров на протяжении всех лет диктатуры116.

Сложная взаимосвязь между государственными репрессиями и обществом и служит в определенной мере объяснением того ужасающего нарастания насилия в двух системах, сначала в Советском Союзе в 1937–1938 годах, а затем в Германии в период между 1941 и 1945 годами. В обоих случаях главы режимов таким образом реагировали на то, что ими воспринималось как усиление скрытой угрозы: Сталин рассматривал эти репрессии в качестве завершающей стадии классовой борьбы против внутренних террористов и заговорщиков и иностранных сил, Гитлер же с помощью репрессий воевал против евреев, в которых он видел космополитических врагов, угрожавших Германии ударом в спину на домашнем фронте и способных начать беспощадную войну извне. Существование в том и другом случае огромного своекорыстного аппарата безопасности, тесно связанного с партией и диктатором, давало эффективный инструмент для подрыва скрытого врага, решения задачи, над которой диктатуры уже работали до того, как прозвучал приказ о начале эскалации репрессивной политики. И Ежов, и Гиммлер были ключевыми фигурами в реализации и организации ускоренной программы уничтожения. В обоих случаях эта борьба против врагов встретила как активное, так и пассивное одобрение со стороны населения, вызванное доминировавшим при диктатурах всеобщим чувством справедливости и стремлением расправиться с своими жертвами, а также связанное с тем фактом, что большинство народа идентифицировало себя с правящим режимом.

Ни в том ни в другом случае эксцессы заранее никто не планировал и не занимался систематически их организацией; нарастание репрессий в обоих случаях было обязано тем обстоятельствам, которые сложились к середине 1930-х годов или к военному периоду, и это расширение насилия было реакцией Сталина, Гитлера и органов государственной безопасности на сложившуюся ситуацию. Но при этом ни одна из систем не могла бы обрести свою суть без языка, идей и опыта, полученного в гражданской войне государства против призраков террора и диверсий. Таким образом, эскалация насилия по отношению к «врагам» стало результатом глубокого и опасного симбиоза между лидером, силами полиции и народом. И тем, кто осуществлял это насилие, оно казалось необходимым и законным. «Зрелище убитых, – писал один руководитель расстрельного подразделения СС из Советского Союза своей жене в 1942 году, – не самое веселое. Но мы ведем эту войну за выживание или смерть нашего народа… где бы ни появились немецкие солдаты, там не остается евреев»117. В октябре 1943 года Гиммлер выступил с обращением к командованию СС об уничтожении еврейского населения в течение войны. Геноцид был для него «гордой страницей нашей истории». Смерть миллионов людей была необходима «для сохранения нашего народа и нашей крови… Остальное для нас не имеет значения»118. Молотов также на закате своих дней, размышляя о терроре 1937–1938 годов, все еще продолжал считать его необходимым шагом для предотвращения внутреннего кризиса: «Конечно, были и эксцессы, но все это было допустимо, на мой взгляд, во имя главной цели – удержания государственной власти!..Наши ошибки, даже самые грубые ошибки, были оправданы…»119.

В декабре 1922 года на съезде коммунистической партии Сергей Киров объявил делегатам, столпившимся в Доме Союзов, о том, что партия намеревается построить новый чудесный дворец революции, «символ пролетарской мощи»3. Планирование дворца началось еще в 1924 году, после смерти Ленина, но только в 1930 году Центральный комитет формально объявил конкурс на проект Дворца Советов. Всего в конкурсе приняли участие 160 человек, включая и известного модерниста Ле Корбюзье. Конкурсная комиссия во главе с Молотовым три года спустя решила, что ни один из них не был достоин быть победителем, но команде под руководством советского архитектора Бориса Иофана был дан шанс переработать свой проект. В итоге их проект здания в виде огромного свадебного торта был принят Сталиным, и два года спустя всерьез начались работы с того, что был вырыт огромный котлован на месте разрушенного храма Христа Спасителя рядом с Кремлем, в самом сердце Москвы4.