Читать онлайн «Сталин и Гитлер». Страница 268

Существенной является и экономическая роль лагерей. В случае с Советским Союзом связь между расширением их населения и потребностями индустриального строительства в 1930-х годах, восстановления страны после 1945 года, настолько тесная, что, можно сказать, почти самоочевидна. Существует мнение, что режим цинично расширял границы категорий преступлений и умышленно увеличивал число осужденных преступников, чтобы обеспечить достаточным числом рабочей силы новые малогостеприимные регионы или обширные инфраструктурные проекты. Вряд ли можно сомневаться в том, что доступность лагерной рабочей силы была слишком соблазнительной для режима, который отчаянно стремился ускорить изменения в промышленности; трудовая функция лагерей стала первостепенной с начала 1930-х годов. В Германии такая связь не столь очевидна, так как недостаток рабочей силы, которую страна испытывала во время войны, побудил и государство, и частную промышленность использовать труд заключенных более продуктивно. Большая часть этой рабочей силы была привлечена за пределами лагерей и промышленности СС98.

Доля истины есть в обоих объяснениях. Лагеря возникли в ответ на наплыв заключенных, политических и неполитических. Труд заключенных стал незаменимым в обеих экономиках в момент, когда регулярный рынок труда не мог обеспечить достаточным количеством свободной рабочей силы. Однако, в обоих случаях лагеря, как институт диктатуры, опередили кризис в доступности рабочей силы, и возникли до их широкомасштабной экономической эксплуатации. Функция системы лагерей скорее имеет отношение к стратегии изоляции или практике уничтожения обоими режимами тех, кого они считали своими врагами. Именно в этом пункте имеется очевидное идеологическое соответствие. В 1935 году Гиммлер пожелал, чтобы лагеря продолжали функционировать (в то время как Министр внутренних дел рассчитывал их закрыть), так как хотел иметь какое-либо учреждение, в котором можно было бы сконцентрировать под эффективной юрисдикцией партии всех тех, кто был исключен из народного сообщества на почве политического сопротивления, социальной неадекватности или по расовым причинам, после чего полностью изолировать их, использовать для экспериментов или уничтожить99. Именно с этого периода освобождения из лагерей стали исключительным событием. Именно после этого периода, идея «уничтожения через труд» – антитезис стратегии рационального экономического использования, была впервые поставлена на повестку дня. Германские концентрационные лагеря служили инструментом идеологической войны. Мотивы, оправдывавшие ее, скрывались в более широких фантазиях о расовой гигиене, которыми было наполнено видение Германской утопии, но также и из преувеличенных страхов перед заговорами военного времени и перед перспективой национального коллапса на внутреннем фронте.

Советские лагеря также были детищем идеологической войны. Кампания против кулаков в начале 1930-х годов и позднейшая война против троцкистов и диверсантов в 1936–1938 годах были слишком хорошо продуманными и политически значимыми, чтобы стать простым средством мобилизации работников принудительного труда. Расширение числа обычных заключенных в лагерях отражало те изменения в карательной политике, по отношению к которым увеличение рабочей силы являлось скорее следствием, а не причиной. Советские концентрационные лагеря были также предназначены для изоляции врагов государства от более широкого общества, хотя в отличие от германских лагерей, заключенных отпускали на свободу, как только они отсиживали свой срок, за исключением небольшой группы врагов, которые считались неисправимыми, и им нельзя было доверять и позволить вернуться обратно в нормальную жизнь. Политические заключенные должны были в момент своего освобождения подписывать документ, подтверждающий, что они никогда больше не будут заниматься контрреволюционной деятельностью, и отмечаться в отделениях НКВД каждую неделю на протяжении многих лет100. «Двойной террор» осуждения и нового наказания в ГУЛАГе был частым явлением, если главной целью заключения был режим принудительного труда. На лагеря смотрели как на опасные места, наполненные теми, кого режим определил как угрозу обществу и государству.

Лагеря функционировали как логическое следствие идеологий, коренящихся в дихотомии между причастностью и исключением. Факт изоляции и исключения большинства жертв по политическим или расовым мотивам, был нематериальным. Режимы устанавливали своих противников и уничтожали или удаляли их. В германской диктатуре язык уничтожения и разрушения использовался без разбору и буквально. Примо Леви, итальянский еврей, химик, выживший после Освенцима, заметил, что эсэсовцы использовали пепел из крематориев, где сжигались заключенные после газовых камер, в качестве дорожного покрытия на тропинках и дорогах вокруг эсэсовских жилищ101. В этом и состояло окончательное выражение того побуждения к вызову и разрушению, стремление топтать ногами, столь очевидное в ежедневной рутине и жестокостях концентрационных лагерей. Лагеря не были ни просто результатом обстоятельств или соображений выгоды, ни простым выражением чистого террора. Они были непосредственным последствием идеологических побудительных сил двух диктатур, которые покоились, подобно большинству современных форм авторитаризма, на навязывании вины и мстительном разрушении противников.

Советский переводчик Валентин Бережков весной и летом 1940 года оказался в Берлине, работая в комиссии, посланной в Германию для наблюдения за поставками технологического оборудования в Советский Союз, которые осуществлялись по условиям торгового соглашения, недавно подписанного между двумя диктатурами. Он был удивлен сходством своей новой окружающей среды: «Та же идолизация «руководителя», те же массовые съезды и парады… Все очень похоже, помпезная архитектура, героические темы, отраженные в искусстве, почти таком же, что и наш социалистический реализм… массированное идеологическое промывание мозгов»2. Видя низкопоклонство толпы перед обращающимся к ней Гитлером, он вспоминал Сталина, стоящего на трибуне Мавзолея, приветствующего марширующие под ним колонны воодушевленных коммунистов. Но в том, что он осознает это ошеломляющее сходство, вспоминал позже Бережков, он боялся признаться даже «самому себе». Между тем, пропасть, разделявшую две диктатуры, он прекрасно понимал. Сталин хотел, чтобы Советский народ построил социалистическое будущее, в котором «все народы будут равны и счастливы». Гитлер намеревался создать «империю господствующей расы» и хотел, чтобы народ создал ее посредством «кровавой бойни войны»3.