Читать онлайн «Сталин и Гитлер». Страница 126

Начиная с середины 1930-х годов в партии все более укреплялись позиции наиболее ярых антихристиан в ее рядах – Гиммлера, Геббельса, Бормана, Гейдриха. Но Гитлер, вопреки его антирелигиозным настроениям, сдерживал все радикальные попытки дехристианизации. Тем не менее партия начала ставить ограничения религиозному образованию и продвигать собственный идеализм. Религиозные молодежные движения были ликвидированы или объединены с гитлеровским молодежным движением, из которого были исключены все религиозные предписания. В августе 1937 года Гиммлер закрыл все семинарии Конфессиональных церквей и наложил запрет на преподавание в них. Не согласные с режимом протестанты были отлучены от университетов. Школы, спонсируемые государством и относящиеся к разным конфессиям, к началу 1939 года были закрыты наряду частными духовными школами. Преподавание религии священнослужителями было ликвидировано. Религиозным организациям было запрещено участвовать в сборе средств в благотворительных целях79. Новое поколение немцев учили презирать черты христиан как оскверненных чертами вырождения и еврейской изнеженности и искать внутри себя силу для утверждения и защиты расы. Прусскому диссиденту Фридриху Реку довелось наблюдать последствия такого столкновения ценностей во время его пребывания в Мюнхене в августе 1936 года. Он видел, как члены Гитлерюгенда, расквартированные в помещении школы во время партийного съезда, устремив свой взгляд на висевшее на стене распятие, «с юным и все же мягким, но искривленным от злобы лицом» сорвали и выбросили его из окна с криками: «Лежи там, ты, грязный еврей». Через несколько недель Рек печально заметил в своем дневнике, что «в Германии Бог дремлет»80.

Процесс дехристианизации в Германии при Гитлере не был более глубоким, чем в Советским Союзе. Преследования религии здесь носили менее систематический и менее насильственный характер по причине того, что Гитлер надеялся, что «конец заболевания христианством» наступит сам собой, как только станет очевидным его лживость. Во время войны он предполагал, что в долгосрочной перспективе «национал-социализм и религия не смогут больше существовать одновременно»81. Как Сталин, так и Гитлер хотели иметь нейтральную религию, содействующую усилиям государства, в то время как неспешно развивающаяся программа научных открытий разрушает основы религиозных мифов. В Германии перспектива достижения этой цели была более ясной, поскольку к 1920-м годам процесс секуляризации здесь продвинулся значительно дальше, чем в России. Помимо этого идеологические взгляды многих христианских общин в Германии во многих областях пересекались с идеологическими взглядами партии. Такой конвергенции позиций совершенно не наблюдалось в Советском Союзе. Тем не менее в обеих странах церкви вполне осознавали исторический характер более широкого противоборства христианской традиции с моральными претензиями, обусловленными революцией или расовой программой даже с учетом того, что они были политически запуганы и остерегались открытой конфронтации. И в Германии, и в Советском Союзе партии и лидеры в равной мере осознавали фундаментальное значение морального противоборства, однако они полагали, что религиозная мораль была продуктом уходящей исторической эпохи, обреченным на поражение перед лицом научной определенности и партийного энтузиазма.

Между тем главным вопросом в битве за мораль в обеих диктатурах была не борьба с религией, а взаимоотношения между законом и государством. Именно в этой сфере наиболее очевидны различия между современными диктатурами и либеральными демократиями. При диктатурах государство оказалось вне всякого законодательного контроля. Те, кто издавал законы, сами же их и исполняли. Применение закона было непредсказуемым и неравнозначным. Судьи были заложниками своих политических хозяев. Те, кому не повезло попасть в ловушку советской или германской юридических систем в годы диктатур, обнаруживали, что судопроизводство склоняется в подавляющем большинстве случаев в пользу обвинения, но любой приговор мог быть изменен по воле политических властей. Западные историки юриспруденции не сомневаются в том, что обеим диктатурам были совершенно неведомы традиционные западные понятия справедливости, освященные веками и установленные традициями естественного права и гражданских свобод. Очевидно, что в отношении морали подобной юриспруденции сомнений быть не может. Полнейшее игнорирование законов – родовое пятно всех тираний мира.

Такая точка зрения вряд ли была бы приемлема для советских и германских юристов 1930-х и 1940-х годов. Понятие законности воспринималось ими не в абстрактных понятиях права, но как продукт уникального момента истории, в рамках которого законы диктатуры приобретают свой собственный смысл. Судьи, прокуроры и законодатели исходили из того, что все, что они делали, является не только законным, но и справедливым по самой своей сути. По их понятиям, нормативное право либерального Запада не обладало большими моральными основаниями в силу того, что оно опиралось на его эгоистичные принципы и ему нечего было предложить революционному государству. Советские теоретики юриспруденции основывали свои позиции на том, что все законодательные системы являются отражением конкретного классового общества; они отказались от российского законодательного наследия, потому что царские законы, так же как и царская религия, были созданы для угнетения именно тех классов, которые революции было суждено освободить. Идея того, что существует некая высшая законодательная мораль, не подверженная историческим изменениям, которая стоит над государством, отвергалась ими как идеалистическая фантазия: государство создавало законы и применяло их в интересах конкретных классов, и так происходило во все времена82. «Понятия морального и аморального, справедливого и несправедливого, добра и зла не являются врожденными, – писал А. Денисов в 1947 году, – они не являются производными так называемых вечных принципов»83.

Задолго до 1933 года теоретики права в Германии отказались от идеи, развивавшейся германскими либералами XIX века, о том, что государства привязаны к системе вечных, абстрактных правовых норм, гарантирующих гражданские права личности и независимость законодательной системы. Это отчасти объяснялось и реакцией на стремление победивших союзников навязать именем международного суда и либеральной дипломатии то, что многими немцами рассматривалось как величайшая несправедливость со стороны всех: положения мирного договора 1919 года «Об ответственности за развязывание войны». Также это было связано и с враждебностью многих теоретиков права и судей по отношению к тому, как республиканское правительство после 1919 года использовало законы для расширения прав личности на социальное обеспечение и защиту права на труд. Однако главной причиной все же было растущее расхождение во взглядах в области теории права, ставшее очевидным по крайней мере с 1870-х годов и отражавшее те споры, которые велись между интернационалистами и националистами и с которыми сталкивались германские христиане. Большинство юристов были националистами с консервативными взглядами. Из их среды звучали призывы вернуться к более аутентичной германской форме законодательной системы вместо законодательной традиции, «отмеченной», как жаловался один молодой юрист, – «духом Просвещения»84. Самый влиятельный теоретик права своего поколения Карл Гербер яростно выступал против причуд либеральной демократии и всеобщих гражданских свобод. Идею какого-либо «высшего закона» он отвергал как «пустую фразу»; естественное право и правовое обоснование он низводил до простой фикции, маскирующей классовые интересы тех, кто их продвигал85. Национал-социалисты могли ссылаться на 19-ю статью партийной программы, принятой в 1921 году, которая призывала вернуться к «общему германскому праву» вместо традиции римского права, в котором «доминировала материалистическая концепция устройства мира». Гражданский кодекс 1900 года, основывавшийся на тех традициях, был отвергнут партийными юристами как «восточный» и даже иудейский86.