Читать онлайн «Парижане. История приключений в Париже.». Страница 65

В тот период безумной нереальности, когда невменяемые, по общему мнению, сюрреалисты с Монмартра и Монпарнаса были просто преданными летописцами того, что осталось от реальности, можно было подумать, что неутомимые искатели правды, которые изучали древнюю науку Гермеса, страдают от кризиса доверия. И все-таки, по одной из более консервативных оценок, число практикующих алхимиков в послевоенном Париже составляло около десяти тысяч человек. Так как большая часть торговли и производства переместилась в пригороды, это сделало алхимию одной из ведущих отраслей города в период между войнами.

Самих алхимиков можно было обнаружить в тесных книжных магазинах, торгующих эзотерической продукцией, с названиями, взятыми из египетской мифологии, в которых пугливые, но недружелюбные их владельцы жались поближе к огромным бронзовым пепельницам, и в университетских лабораториях, где они работали ассистентами или посещали семинары для публики. Большинство из них были худыми, бородатыми и озабоченными; им была свойственна манера говорить удивительно медленно. Старомодные алхимики по-прежнему проводили долгие вечера в Национальной библиотеке или библиотеке Сент-Женевьев, расшифровывая сомнительные средневековые тексты с помощью карманного французско-латинского словаря. У них были печальные водянистые глаза безумцев. Если бы время от времени не случался взрыв газа или не проливались бы токсические химикаты, их можно было бы назвать «безвредными». Один неудачливый знаток, хорошо известный своим более молодым коллегам, случайно нашел довольно ветхое издание работы, приписываемой Парацельсу, в котором неправильно переведенный отрывок советовал знатоку облагораживать неблагородный металл в небольшой печке в течение сорока лет (вместо «дней»). Следующей ступенью должна была стать дистилляция Универсального Средства или эликсира долгой жизни; но когда он разглядывал обугленный самородок, являвшийся центром его чаяний с юных лет, он с горечью истинного философа ясно увидел, что процесс обретения бессмертия слишком долог, чтобы вместиться в человеческую жизнь.

Такие люди становились все более редкими. Алхимия вступила в захватывающий новый век, и теперь между алхимиками старого и нового типа была такая же разница, какая существует между владельцем магазина, подсчитывающим дневную выручку, и математиком, делающим расчет доказательства теоремы. Любому человеку, не знакомому с этой наукой, могло показаться смешным, что такая старинная дисциплина переживает возрождение в XX в. Но для тех, которые проявляли научный интерес к этому предмету, достижения алхимии были очевидными и значительными. На протяжении веков в алхимии сохранялся дух экспериментирования, и лишь недавно ее обогнала химия. Алхимики дали первые описания некоторых элементов; они установили существование газов и развили молекулярные теории материи; они открыли сурьму, цинк, серную кислоту, каустическую соду, различные соединения, использовавшиеся в медицине, живую воду и секрет фарфора. В процессе поиска философского камня в собственной моче алхимик обнаружил фосфор, который означает «несущий свет». Многие другие открытия были, несомненно, утрачены или исчезли вместе со знанием иероглифических языков, на которых они были записаны.

Вечером того дня, когда начинается наша история, некий алхимик, известный только по цветистому псевдониму, который, вероятно, был придуман его издателем, занимался расшифровкой одного из тех таинственных текстов, которые часто принимают за примитивные орнаменты. Высокий пожилой мужчина аристократической внешности стоял, молча созерцая западный фасад собора Парижской Богоматери. С трех огромных порталов на него с загадочным спокойствием смотрели своими незрячими глазами высеченные из камня фигуры. Если бы не его вид эксперта-аналитика, его можно было принять за одного из членов братства одержимых бессонницей. В Средние века парижские алхимики собирались каждую субботу в соборе Парижской Богоматери. Площадь, на которой они встречались, была священной еще задолго до постройки собора. Именно на ней в 464 г. Артур, сын Утера Пендрагона, призвал Деву Марию, которая прикрыла его своим горностаевым плащом и тем самым дала ему возможность защитить римского трибуна по имени Флолло. Это было относительно недавнее событие в истории этого места. Археологические раскопки обнаружили под площадью языческие алтари, а древний галло-римский храм на острове, безусловно, стоял на месте даже еще более древней постройки в честь богов, сами имена которых до нас не дошли.

Толпа туристов редела, и закатное солнце оставляло глубокие тени на резьбе западного фасада. Детали, которые обычно оставались невидимыми, оказались выявленными ослепительными золотыми лучами, и можно было представить себе зрелище, когда впервые были сняты деревянные строительные леса и небесные ангелы засияли всеми завораживающими цветами, которые средневековые алхимики очищали в своих тиглях.

Человек, который смотрел на это величественное зрелище из другого века, был одним из немногих, кто знал, что видит. Ему было известно не только гармоническое смешение противоборствующих верований, которые образовали огромный собор, но и его современная история, которую любители прошлого считали слишком недавней, чтобы представлять интерес. Девяносто лет назад архитектор Виолле-ле-Дюк погрузился в тайны раннеготического искусства. Он расспрашивал археологов и отправлял библиотекарей в архивы в поисках рукописей, в которых собор был изображен в первоначальном виде. Он отследил местонахождение статуй, которые были украдены во время революции или перенесены в Версаль. Постоянный секретарь Французской академии высмеивал его за попытки возродить искусство, предшествовавшее Ренессансу, но для Виолле-ле-Дюка XIII в. не был веком лепечущих младенцев, это был забытый мир, своеобразная мудрость которого была утрачена.

Например, как алхимик, он заметил, что башни и порталы огромного собора не были симметрично расположены, а его массивная конструкция представляла собой искусную конфигурацию сил и диспропорций. Вместо того чтобы видеть в этих аномалиях признаки варварства, он понимал, что перед ним находится что-то чужеземное и необъяснимое. Он видел, что готическая архитектура – это язык со своими собственными словарным запасом и грамматикой. Чувствуя веру, редко сочетающуюся с точными и гуманитарными науками, он «смиренно подчинился» необъяснимой красоте ушедшего века. А так как его вдохновляла любовь, то насмешки постоянного секретаря только подстегивали его. Он высмеивал невежество этого человека с готовностью истинно верующего. «Есть искушение предположить, – написал он в статье «О готическом стиле в XIX в.», – что постоянный секретарь из всех витражей видел лишь те, которые установлены в киосках и общественных туалетах Парижа».