Читать онлайн «Жуков. Портрет на фоне эпохи». Страница 131

В ожидании подкреплений Жуков подал голос. 13 октября он объявил, что оставление позиций без письменного приказа повлечет расстрел беглецов на месте. 21-го потребовал, чтобы каждая дивизия выделила заградительный отряд из расчета одна рота на полк, чтобы оружием пресекать любые проявления паники. Поскольку сохранялась опасность прорыва механизированных частей, командующий фронтом принял ряд неотложных мер. Вплоть до московских предместий, на всех возможных направлениях наступления, на шоссе, на главных дорогах, на каждом перекрестке оборудовать узел обороны, занятый отрядами, снабженными минами, противотанковыми ружьями Дегтярева, бутылками с «коктейлем Молотова» и бензопилами для спиливания деревьев и блокирования тем самым еще оставшихся проходимыми дорог.

16 октября Сталин еще больше расширил полномочия Жукова, передав в его ведение район Калинина. Жуков был против: это было слишком далеко. Командующие его армиями не могли находиться в пути по два часа. Красная армия была слишком тяжеловесна, ее система связи чересчур ненадежна, чтобы в один фронт можно было включить 12 армий, растянувшихся на подступах к столице от Калинина до Тулы. Поэтому на следующий день Жуков добился создания на этом направлении Калининского фронта, в который вошли четыре армии (22, 29, 30 и 31-я); командующим фронтом был назначен Конев. Жуков настоял, чтобы ему отдали и «оперативную группу» Ватутина, состоявшую из трех стрелковых и двух кавалерийских дивизий, а также 8-ю танковую бригаду Павла Ротмистрова. Имя этого танкиста Жуков запомнит, как и имя Катукова. Чтобы удержать максимально большее число немецких соединений вокруг Брянского котла, где еще продолжали сопротивление советские войска, Жуков приказал сбрасывать туда с парашюта офицеров, оружие, боеприпасы, рации. Результат: сопротивление продолжится до 23 октября, до этого срока более 30 000 человек сумеют вырваться из окружения. После быстрой проверки в НКВД их, перевооружив и переформировав, отправят на Можайскую линию, на подкрепление.

Уже 15 октября, то есть всего через три дня после того, как фон Бок начал вторую фазу операции «Тайфун», немцы начали выдыхаться. Распутица затрудняла снабжение танковых соединений, дождь препятствовал действиям люфтваффе. Генерал Гёпнер, чья IV танковая группа была на острие главного удара, отметил возросшее сопротивление советских войск. Он перебросил часть своих танков на шоссе Вязьма – Можайск – Москва. 15 октября, при Бородине, ему пришлось два дня вести бои, чтобы потеснить вновь сформированную (и очень слабую) 5-ю армию Лелюшенко, который был при этом ранен. Бойцы Красной армии жгли танки бутылками с «коктейлем Молотова» и отступали, только использовав все возможности к сопротивлению. В письме семье Гёпнер отмечал: «Впервые с начала войны число убитых русских намного превысило число сдавшихся в плен… У русских не осталось больше армии, достойной этого названия, и они не должны были иметь способность к такому ожесточенному сопротивлению. Однако противостоящие нам соединения – 32-я сибирская бригада и несколько танковых частей – проявили себя замечательно эффективными»[495]. Тем не менее 18 октября Гёпнеру все-таки удалось взять Можайск: до Москвы осталось 90 км.

Усилия Жукова по наведению порядка и восстановлению управления войсками начали приносить свои плоды. На его правом крыле оперативная группа Ватутина контратаковала и блокировала в Калинине немецкую III танковую группу. После потери Можайска Жуков перенес основной рубеж обороны на линию Калинин – Волоколамск – Наро-Фоминск – Алексин – Тула. Он укрепил свой центр, то есть прямой путь на Москву по Минскому шоссе. Удерживавшие это направление 5-я и 33-я армии получали основные подкрепления (25 октября 5-я получила 2 стрелковые дивизии, 5 танковых бригад, 16 артиллерийских полков). На левом фланге 43-я армия проявила слабость 19 октября? Жуков отдает безжалостный приказ: «Военному совету 43-й армии. В связи [с] неоднократным бегством с поля боя 17 и 53 сд приказываю: В целях борьбы с дезертирством выделить к утру 22:10 отряд заграждения, отобрав в него надежных бойцов за счет вдк. Заставить 17 и 53 сд упорно драться и в случае бегства выделенному отряду заграждения расстреливать на месте всех, бросающих поле боя. О сформировании отряда донести. Подписано: Жуков, Булганин»[496]. И это не пустые слова. На следующий день командующий 43-й армией Голубев получил приказ арестовать командира 17-й дивизии и расстрелять его перед строем. Жуков приказывал: «17 дивизию, 53 дивизию заставить вернуть утром 22.10.41 Тарутино во что бы то ни стало, включительно до самопожертвования»[497]. 22 октября Жуков получил новый тяжелый удар. Сдан Наро-Фоминск, основа обороны центрального участка. Командир 133-й стрелковой дивизии Герасимов и ее комиссар Шабалов были расстреляны перед строем[498]. Жуков немедленно бросил к Наро-Фоминску лучшие соединения только что прибывшей 33-й армии. Ни рядовые, ни командиры не имели никакого боевого опыта, но ценой тяжелых потерь город был на следующий день отбит. Он вновь был захвачен немцами после восьмидневного сражения, в ходе которого их IV армия понесла большие потери. Ее командующий Клюге попытался продвинуться вперед северо-западнее, по Волоколамскому шоссе, обороняемому 16-й армией. Сталин сухо предупредил ее командующего Рокоссовского: «Ст[анция] Волоколамск, гор[од]. Волоколамск под Вашу личную ответственность». Но вечером станция была потеряна. На следующий день мстительная директива Ставки пристыдила Жукова за эту неудачу и потребовала от него вернуть этот пункт. Можно себе представить реакцию командующего фронтом. Надо думать, она была изложена в ясных выражениях, поскольку в 17:05 Ставка временно отменила свой приказ в пользу контрнаступления с целью облегчить положение самого города. Но к концу дня Волоколамск пал. Жуков устроил Рокоссовскому головомойку и сообщил о прибытии, по требованию Сталина, для расследования происшедшего комиссии фронта, которая уже действовала после сдачи Можайска и Калуги. В выводах комиссии и в окончательном докладе вождю Жуков прикрыл Рокоссовского, сняв с него всякую вину за случившееся. Но тот никогда не простит Жукову присылки этой следственной комиссии и будет упрекать за нее даже в 1960-х годах. Дни боев за Волоколамск стали для Жукова самыми тяжелыми. Много лет спустя, на одном из приемов в честь Дня Победы, он подошел к Афанасию Белобородову, командовавшему 78-й дивизией, и спросил: «Помнишь, Павлантич, ноябрь сорок первого? Волоколамку помнишь? У-ух, и тяжело было…» «Глаза у него повлажнели,  – рассказывал Белобородов,  – рука, лежащая на моем плече, дрогнула. Но я не удивился. Вспоминать самые критические дни обороны Москвы даже такому человеку железной воли, каким я знал Жукова, было неимоверно тяжко»[499].