Читать онлайн «Александр Македонский». Страница 48

Господство персов в Малой Азии основывалось на зависимых от них землевладельцах. Они составляли многочисленное сословие, которое на востоке полуострова частично вело свое происхождение от иранцев, а частично формировалось из местной знати. На западном побережье Великий царь наделял землей даже греков, а некоторым давал в управление крупные города. С точки зрения управления это была в высшей степени разумная организация. Ее члены зависели друг от друга. Вышестоящие старались угодить нижестоящим, а последние за это поставляли войска и платили дань. Для греков же весь этот жизненный уклад с его несправедливым, принудительным господством, порожденным произволом власти, был принципиально неприемлемым. Греки называли его «тиранией» и относились с недоверием и презрением к правителям, назначаемым Великим царем. Таким образом, здесь сошлись два совершенно различных мира, сошлись не для того, чтобы прийти к взаимопониманию и объединиться, а для того, чтобы вести борьбу и разделиться.

Правда, среди знати греческих городов господствовали проперсидские настроения. Олигархи, все еще придерживавшиеся жизненного уклада бывшей аристократии, видели в поставленных персами наместниках своего рода партнеров. Как и в греческой метрополии, где всегда процветали личные связи, так и под персидской эгидой между олигархами и тиранами возникали мостики взаимопонимания. Неприятие введенной персами общественной организации исходило не от олигархов, а от демократов. Персидские власти тоже меняли свою политику. Они перестали наделять отдельных лиц городами и создавать «тирании». Персы предпочитали теперь передавать власть в этих городах олигархическим семьям. С их точки зрения, это было лучше, чем демократия. Суверенная власть народа плохо согласовывалась с авторитетом Великого царя. Правители в городах Малой Азии оставались олигархами, но их больше уже нельзя было считать тиранами. Конечно, и они так или иначе зависели от персов. Во всяком случае персидская верхушка в желательной для себя форме утверждала свои жизненные принципы, которые теперь уже не казались чужеродными. Лишь демократы метали молнии, но не столько руководствуясь национальным чувством, сколько выступая против самого института олигархии.

Возникло странное противоречие с политикой, проводимой в Греции. Там Филипп поддерживал олигархов и даже тиранов, так как они были в большей степени доступны македонскому влиянию, чем широкие слои народа. В общественном отношении македонская знать больше сочувствовала олигархии и из всех контингентов Коринфского союза могла положиться только на всадников, поставляемых олигархическими кругами. Но в Ионии олигархи были уже подчинены персам и лишь демократы сопротивлялись им. Поэтому Македонии выгодно было поддерживать именно демократов. И для македонской знати это ничего не стоило, и для Александра такое изменение политики, вероятно, было еще более приемлемым, поскольку уклад, существовавший в Македонии, был ему чужд.

Мы говорим обо всем этом, чтобы сделать понятнее последующее изложение. Если исходить из панэллинистических целей Александра, то следовало ожидать, что после победы при Гранике он начнет освобождать ионийские города. Ситуация для этого была весьма благоприятной. Мемнон отступил далеко на юг, в Галикарнас; теперь он уже не был так уверен в своих силах. Даже сама его власть стала сомнительной. Давно ожидаемый финикийский флот все еще не пришел в Эгейское море. Таким образом, на море господствовали эскадры Коринфского союза, поддерживая сухопутные войска Александра.

Александр не встретил сопротивления в греческих городах. Когда, возвратившись на Сард, он занял Эфес, армия наемников уже бежала, а олигархия разваливалась. Торжествующие демократы принялись грабить, выносить кровавые приговоры и конфисковать имущество, пока царь не остановил их. Ему нужны были греческие государства, и он не собирался допустить в них кровавые междоусобицы.

Из Эфеса он послал военачальников в северные города и на Меандр [98]. Повсюду повелел он создавать демократии вместо олигархических режимов, соответственно изменял и законы. Но в то же время для него было важно слыть национальным освободителем, спасителем от персидского ига.

Поэтому он ликвидировал в греческих городах сатрапии и уничтожил существовавшие там формы зависимости землевладельцев. В будущем они должны были стать свободными государствами, без оккупационных войск, с собственным правлением и народным судом. Им не нужно было больше платить дань (форос), теперь они должны были только вносить взносы (синтаксис).

Взносы вместо дани? Изменилось лишь слово. Не была ли вновь обретенная свобода лишь прекрасным фасадом, предназначенным скрывать новое господство? Раньше думали, что Александр наделял освобожденные города соответствующим статусом и членством в Коринфском союзе. Сейчас мы считаем, что он не снизошел даже до этого. Филипп поступил бы именно так, он пришел бы истинным освободителем, ибо свою задачу как гегемон он видел именно в освобождении греческих городов. Александр же вовсе не собирался отказываться после победы от прав, завоеванных оружием. Он освобождал от варваров и от их методов правления, а отнюдь не от власти вообще, которая должна была принадлежать ему как преемнику персидского царя. Поэтому он позволил греческим городам образовать свой округ, который уже не назывался сатрапией, но находился под присмотром ловкого дипломата Алкимаха. Он должен был выступать как стратег, протектор и прокуратор и способствовать сбору взносов. Чтобы не травмировать греческие города, Алкимах поселился за пределами округа, скорее всего в Сардах. Впоследствии там находились сокровищница и тюрьма для греков[99]. Случалось и так, что царь передавал собранные с городов взносы кому-нибудь из своих любимцев. Тот не считался тираном, но пользовался взносами, собранными в отданном в его распоряжение городе.

Данная Александром свобода не отменяла прав завоевателя. Именно «освобождение» Ионии дает нам наглядный пример того, что для Александра не существовало ни юридически, ни фактически равноправных партнеров и союзников. Для него не было писаного закона, законом были только его собственная воля, его милость и благосклонность. Коринфский союз в его глазах представлялся не чем иным, как реликтом времен Филиппа, который он пока терпел. В Ионии он с самого начала не пошел ни на какие уступки: он стал не гегемоном, а милостивым царем и благодетелем. Это ему легко удалось, поскольку ионийские демократы были вполне довольны такого рода демократией. Какое им было дело до Коринфского союза!