Читать онлайн «Жизнь Ленина». Страница 268

В чем же тогда заключалось понятие независимости по Ленину, и чем оно отличалось от сталинской концепции автономии?

Коммунисты отвечают, что несколько национальных республик — Украина, Белоруссия, Таджикистан, Узбекистан и др. — добровольно присоединились к России и вошли в Советский Союз. На возражения, что народ не изъявлял своей воли по этому вопросу, что не производилось никаких плебисцитов, коммунисты отвечают, что при пролетарской диктатуре решает воля рабочих, а если напомнить, что рабочие были в меньшинстве во всей России, а на окраинах — в особенности, и что рабочих тоже никто не спрашивал об их мнении, то последует ответ: коммунистическая партия воплощает волю всех рабочих, а она выступала за «независимость» в рамках советской федерации. Так, в статье Д. А. Чугаева в «Вопросах истории КПСС» указывается, что «принцип рабочего правительства — один из основных принципов строительства социалистического многонационального государства». Рабочее правительство имеет право истолковывать независимость как зависимость. И его точка зрения не лишена убедительности, так как самостоятельная Украина или самостоятельный Азербайджан не были бы советскими государствами, подвластными диктатуре пролетариата. Поскольку официально считается, что только антисоветские элементы могут помышлять об отделении от СССР, Москва, конечно, ведет себя вполне последовательно, когда отказывает народам России в праве на национальную независимость, осуществляемом через отделение.

Поэтому-то Ленин и решил дать национальным меньшинствам видимость независимости, соблюдая в то же время принцип «демократического централизма», в котором Москва представляла собою центр. Великоросс по воспитанию и, отчасти, по происхождению, он понимал, что великорусская половина России может быть склонна к угнетению инородцев даже и при коммунизме, а это, в свою очередь, обязательно приведет к сепаратистским поползновениям со стороны инородцев. Сталин же боялся уже одного слова «независимость». Грузин, он знал силу сепаратистского национализма на окраинах, не только среди 3 миллионов грузин, но и среди 40 миллионов украинцев. Внешние атрибуты независимости могли пробудить желание посмотреть глубже и достигнуть независимости по существу. Многие из тех, кто от независимости по форме хотел хотя бы частично перейти к независимости по содержанию, были убиты во время четвертьвекового правления Сталина. Грузинский деспот верил в Россию, единую и неделимую. Поэтому в сентябре 1922 года он быстро уступил Ленину и оставил свою идею «автономизации» в пределах РСФСР ради «независимости» в федеральном союзе. Но он продолжал оказывать сопротивление Ленину по существу: в вопросе о том, как следует распределить полномочия между Москвой и столицами союзных республик.

В декабре 1922 года разногласия между Лениным и Сталиным по этому и иным вопросам усилились, а здоровье Ленина опять ухудшилось.

Я впервые приехал в Россию в конце сентября 1922 года, не зная ни слова по-русски, не имея знакомых в России ни среди русских, ни среди иностранцев, и почти ничего не зная о России. Приехал я потому, что в результате мировой войны и неудачного Версальского мира Западная Европа, где я провел 9 месяцев, казалась малокровной и влачащей бесцельное существование, в то время как в России, по рассказам и критиков и сторонников ее, ощущалась целеустремленность.

Чтобы ознакомиться с городом, я ходил пешком. Я часами ходил по вымощенным булыжником улицам Москвы. Мальчик в коричневой домотканой куртке сидит на корточках на тротуаре, держа между ногами трехфунтовый кулек семечек. Подходят покупатели. Мужчины кладут покупку в карман пальто, женщины — в мешок. По одежде и по лаптям я счел мальчика крестьянином. Вскоре появилась женщина в такой же домотканой одежде, укутанная в платок, с парой старых, погнутых молочных бидонов через плечо. Она подзывает к себе мальчика, и они бредут на вокзал. День капиталистического предпринимательства для них окончен.

На полого спускающемся Кузнецком мосту, у здания Государственного банка стоят несколько женщин, каждая держит обеими руками белый хлопчатобумажный бюстгальтер, а за плечами у нее висит целая связка этого товара. Немного ниже краснолицая женщина предлагает одной рукою пять пар перчаток, а другой — шесть шарфов. Поодаль сморщенный ветеран торгует с лотка спичками и папиросами.

Главные улицы Москвы кишели такими продавцами. Род деятельности, в течение пяти лет запрещенный законом, манил к себе целые орды людей, надеявшихся на быструю прибыль от уличной торговли.

Люди, несомненно привыкшие к совсем другому образу жизни, стояли на углах, торгуя с тележек и детских колясок старыми книгами без переплетов. На тротуарах продавались самодельные туфли. Сапожник прибивал резиновые набойки, пока покупатель стоял, опершись о стену, на одной ноге.

Был конец сентября, становилось холодно, но казалось, что под открытым небом торговля идет куда бойче, чем в магазинах. Однако, каждый день открывались магазины. Проходя мимо них во время своей регулярной утренней прогулки, я следил за их открытием. Сначала были сняты доски, которыми были заколочены витрины еще с ноября 1917 года, потом за стеклом среди паутины показалась выставленная частным владельцем коробочка лучшей иностранной пудры, два флакона парижских духов, шелковые перчатки и изящные фарфоровые фигурки. Все это состояло, по-видимому, из старых запасов и предметов личного домашнего обихода, наводивших на мысль о чрезмерной роскоши. На следующей неделе из своего деревянного кокона появилась на свет другая витрина того же магазина: то было отделение кепок и шляп, явно изготовленных дома женою нэпмана.

Так капитализм постепенно поднимал голову в Советской России.

Я жил с удобствами и хорошо питался в «Савое», единственной гостинице, принимавшей в постояльцы иностранных буржуев. По вечерам ходил в оперу или в балет или в театр, или же играл в покер с коллегами журналистами. Иностранные корреспонденты, несмотря на соперничество, были тесно сплоченным братством. Однажды после полудня я сидел у Джима Хоу, корреспондента «Ассошиэйтед Пресс», когда вошел сияющий и взволнованный Майкл Фарбман, краснощекий и кудрявый англичанин, говоривший по-русски. Он только что получил интервью от Ленина, «скуп», первое интервью, которое Ленин дал после нескольких месяцев молчания, и боялся, что интервью не дойдет вовремя до лондонского «Обсервера». Но оно дошло. Фарбман получил интервью в пятницу 27 октября 1922 года, оно было опубликовано в «Обсервере» в следующее воскресенье, а 10 ноября его перепечатала «Правда»{1034}.