Читать онлайн «Жизнь Ленина». Страница 154

Министр иностранных дел Италии Соннино «не согласился с этим, высказав мысль, что большевики, наоборот, первыми примут приглашение, чтобы поставить себя на равной ноге с остальными». Поэтому он предпочитал бы созвать конференцию без большевиков. Однако премьер Италии Орландо поддержал план конференции с участием большевиков, соглашаясь в то же время с принципом «санитарного кордона», предложенным Клемансо, и отказываясь от чисто военного решения вопроса лишь потому, что «оккупация России означала бы применение больших войск в течение неопределенного периода времени».

Барон Макино «желал поддержать предложение», но считал, «что ни в коем случае не следует терпеть большевистских идей». Японские войска достигли больших успехов в этом отношении, сказал он, и «положение в Сибири к востоку от Байкала очень улучшилось».

Предложение было принято.

«Г-н Клемансо предложил, чтобы манифест к русским партиям был основан исключительно на человеколюбивых соображениях».

Задуманная таким образом, конференция не могла не провалиться. Вильям К. Буллитт, в то время член американской мирной комиссии в Париже, а позже — первый американский посол в СССР, 12 сентября 1919 года заявил сенатской комиссии по международным отношениям, что французы, «в особенности же, и в еще большей мере, чем Клемансо, — французское министерство иностранных дел, как видно из протокола, — были настроены против идеи» конференции в Принкипо, «и, как оказалось, французское министерство иностранных дел сообщило украинскому правительству и разным другим антисоветским правительствам, что если они не примут предложения, то Франция и в дальнейшем будет поддерживать их и не допустит, поскольку это в ее власти, чтобы союзники заключили мир с русским советским правительством»{620}.

Французское министерство иностранных дел, ведавшее посылкой приглашений, не пригласило большевиков. Когда Москва напросилась сама и предложила союзникам циничную прибыль, Вильсон и Ллойд-Джордж были оскорблены. Конференция в Принкипо не состоялась.

Ленин не мог проникнуть в душу капиталистического мира, потому что в этом мире не было единодушия. Слова расходились в нем с делами, а дела с намерениями. В самом деле, как мог Ленин знать, что думают капиталисты, когда некоторые капиталистические деятели сами не знали, что думать?

Разочарованные французским саботированием конференции на Принкипо, Вильсон и Ллойд-Джордж, внешне оскорбленные и разгневанные, не прекратили попыток. Но 19 февраля в Клемансо стреляли, и, когда он, раненный, приобрел ореол героя, никакое предложение в духе Принкипо не могло уже быть принято при его оппозиции. Ввиду этого Буллитт был послан в Москву полковником Эдвардом М. Хаузом, доверенным советником Вильсона по международным вопросам, и государственным секретарем Дансингом, с ведома Ллойд-Джорджа, но без ведома французов, которым об этом намеренно не сообщали.

В начале февраля Вильсон «из безупречного источника» узнал, что французской правительственной прессе было поручено «особенно ярко освещать хаотические условия, господствующие в России»{621}. Хаос в России означал возможное падение большевиков, которое сделало бы ненужными переговоры. К тому же 15 февраля Вильсон отплыл в Америку, а Ллойд-Джордж вернулся в Лондон, где возникали трения по рабочему вопросу. Вильсона замещал полковник Хауз, а Ллойд-Джорджа — Уинстон Черчилль. 19 февраля «Черчилль первым делом потребовал немедленных действий против России. Он фактически поддержал наполеоновский план Фоша, воскрешенный теперь с новой решимостью, в котором предусматривалось применение военных сил против советской России»{622}. Ллойд-Джордж сделал Черчиллю выговор.

Через три дня Буллитт уехал из Парижа в Москву. Разногласия между союзниками, среди членов британского кабинета, и между некоторыми штатскими и большинством военных, преувеличивавших эффективность политики силы, не предвещали его миссии ничего хорошего.

Большевикам, однако, все это было неизвестно. Они ожидали больших результатов от переговоров с Буллиттом. Чичерин писал из Москвы Христиану Раковскому, главе советского правительства на Украине, что если не удастся прийти к соглашению с Буллиттом, союзники станут энергичнее вести политику блокады и пошлют танки и т. д. Деникину, Петлюре, Колчаку, Падеревскому и прочим. Через четыре дня, 17 марта, Чичерин снова писал Раковскому: «Он (Буллитт) не думает, что в Париже можно достичь больших уступок»{623}.

Буллитту тоже было важно прийти к соглашению с большевиками. Он был из богатой и старой филадельфийской семьи. Как-то в тридцатых годах, сидя в своей московской вилле, он сказал мне: «Франклин Рузвельт, Джон Рид и я принадлежим к одному и тому же общественному классу». Он женился на Луизе Брайант, вдове Джона Рида. Классовое происхождение не было препятствием для Буллитта, как не было оно для Ленина или Рида. Человек может преодолеть свое происхождение, если не самого себя. Каждый эмиссар надеется с блеском выполнить свою миссию. А мир с Россией к тому же был необходим не только ради мира во всем мире, но и, как тогда казалось, для того, чтобы спасти капитализм. Буллитт это понимал. За семь дней в Москве — с 8 по 14 марта 1919 года — он много разговаривал с Лениным, Чичериным, Литвиновым и другими. Они отослали его обратно в Париж с мирными предложениями и посулами экономических выгод, которые он счел разумными и приемлемыми. Но в Париже его ждали упреки. Его маршрут проходил через Петроград и Финляндию, В Париже он немедленно встретился с полковником Хаузом. «Полковник Хауз пошел к телефону и сейчас же позвонил президенту и сказал ему, что я приехал, и что, по его мнению, это очень важное дело, и что, по-видимому, есть возможность добиться мира в той части света, где мира нет, где идут одновременно 23 войны. Президент сказал, что примет меня на следующий день вечером в кабинете Хауза, насколько я помню, — докладывал

Буллитт комиссии Сената. — Однако на следующий день у президента разыгралась головная боль, и он не пришел. Через день Хауз сказал мне, что видел президента и что президент назвал себя однодумом и сказал, что он сейчас занят Германией и не может думать о России и потому предоставляет русские дела ему, полковнику Хаузу». Буллитт продолжал встречаться с Хаузом каждый день, «а иногда и два-три раза в день для обсуждения» советских мирных предложений. «Полковник Хауз, — свидетельствовал Буллитт, — говорил мне, что ему казалось, во-первых, что президент поддерживает мирные предложения, во-вторых, что президент не может сосредоточиться на этом вопросе, так как он слишком занят Германией, и наконец, — что он, Хауз, вообще не имеет понятия о том, что творится в голове у президента».